Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 15 – Ри Даль

— Фридрих, — ответила я наконец, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё трепетало, — я не смогу тебе отказать во встрече. Но, возможно, лучше её не искать.

Мы стояли так, глядя друг на друга, и время, казалось, замедлило свой бег. В его взгляде было столько тепла, столько надежды и боли одновременно, что я едва сдерживалась, чтобы не протянуть руку и не коснуться его щеки. Но я знала: нельзя. Нельзя позволить этому огню разгореться снова.

— В любом случае, — произнёс он наконец, голос его стал чуть ниже, но всё таким же твёрдым, — я желаю тебе только самого доброго. Всего самого светлого, что только может быть в этой жизни.

Мы слегка поклонились друг другу — по-европейски сдержанно, но с той внутренней теплотой, что не нуждалась в словах. Я повернулась и пошла прочь по коридору, чувствуя спиной его взгляд, тяжёлый и ласковый одновременно. А он, проводив меня глазами, перехватил вдруг взгляд Софьи, стоявшей чуть поодаль. Та, бедняжка, умучённо улыбнулась, кивнула ему едва заметно и тотчас отвернулась, будто стесняясь собственной радости или, напротив, вины. Щёки её вспыхнули лёгким румянцем, а пальцы нервно перебирали край шали.

Я постаралась выкинуть эти мгновения из головы — решительно, как ненужные бумаги в огонь. У меня теперь была реальная цель, чёткая и ясная, как утренний свет над Лимматом. Я знала, куда и зачем двигаюсь: в Петербург, к сестре, к борьбе за право быть врачом, к той жизни, где я смогу спасти не одного-двух, а сотни женщин, изменить ход вещей, который история уже однажды написала иначе. Эти моменты — лишь тени прошлого, которое мне не суждено повторить.

Тем же днём, едва вернувшись в свою комнату, я отправилась на телеграф и, дрожащей рукой заполнив бланк, послала весточку Полине: «Скоро прибуду в Петербург. Жди. Всё благополучно». Сердце моё билось чаще от предвкушения. А вечером, когда за окном снова закружил лёгкий снег, я уже принялась укладывать вещи: складывала платья, книги, конспекты, бережно заворачивая в бумагу склянки с лекарствами, которые могла пригодиться в пути. Комната, ещё недавно казавшаяся мне пристанищем на время болезни, теперь выглядела опустевшей, готовой к новому этапу.

Пока я ходила от сундука к столу, дверь тихонько скрипнула, и вошла Софья. Она стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, с той самой неловкостью, что я уже научилась читать в её глазах.

— Неужто ты так торопишься, Надин? — спросила она мягко, почти умоляюще. — Может, стоило ещё немного обождать? Хотя бы до весны...

Я остановилась, посмотрела на неё внимательно и решилась. Сердце подсказывало: пора поговорить откровенно, без недомолвок, которые только множат боль.

— Софьюшка, — сказала я, подходя ближе и беря её за руки, — я же вижу, тебя что-то мучает. Но ты всё никак не решаешься сказать мне прямо. Говори же, милая. Я слушаю.

Она потупила глаза, густо покраснела и принялась мять в пальцах кружевной платочек, будто тот мог подсказать нужные слова. Губы её дрожали, а голос, когда она наконец решилась, прозвучал едва слышно:

— Мне... мне очень нравится Фридрих, понимаешь? — выдохнула она, поднимая на меня виноватый взгляд. — Раз уж между вами всё кончено, Надежда...

Я улыбнулась — искренне, от всего сердца, чувствуя, как внутри меня разливается странное облегчение. Не ревность, не обида — только радость за неё, за них обоих.