Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 132 – Ри Даль

К Кремлю мы пошли пешком.

Шли вместе по Большой Покровской, потом свернули у Архангельской на спуск, потом — по нижнему посаду, прямо к Стрелке, под разноцветным от закатного солнца небом. По обеим сторонам улицы стояли купечески дома, и из открытых форточек выходила приветливая, очень знакомая каждой русской улице на этой неделе масляно-блинная пахучая воздушная струйка. Где-то у канатной столярни играла гармонь. Где-то с гулом носилась по льду стая мальчишек с самодельным мячом из тряпок.

Голубев шёл рядом и улыбался каждому замеченному пустяку. Улыбался масленичной телеге, по борту которой бабёнка в красном платке торговала горячими калачами. Улыбался крепкому, толстому купеческому ребёнку лет шести, бегущему за нами. Улыбался серому коту, грузно перебежавшему нашу дорогу. И от каждой его улыбки мне в моей шубке делалось тепло и легко.

— Александр Ефимович, — обронила я в одну из минут, — а вы знаете, что у меня уже сто лет не было такого вечера?

— Какого, Надежда?

— Такого, чтобы я просто шла и никуда не торопилась. Чтобы я не думала о приёме. О прошении. О попечительстве. А просто шла.

Он мне улыбнулся.

— Знаю, Надежда. Я и пришёл за тем, чтобы это у вас было. Чтобы вы хоть один вечер просто шли и были.

У Стрелки шла гульба.

Народу — не протиснуться. Маленькая дощатая горка, ведущая под уклон вниз, к самому льду Оки, была собрана с раннего утра, и теперь по ней с воплями скатывались на санках, на полешках, на собственных задах, в подоткнутых юбках, наши нижегородские мальчишки и девочки. У горки — две ярко расписанные, синие в красный горошек, балаганные стенки, за которыми должно было вскоре начаться представление с медведем и скоморохами. В стороне — большая, кирпичная даже в сейчас раскалённая, печурка, у которой здешняя купчиха Тарарушкина продавала горячие блины с мёдом, по две копейки за блин. У соседней лавки — посадский старик торговал «сахарным» петушком на палочке.

В этот вечер я смеялась в голос, во всё горло, по-простому, как смеётся обыкновенная купеческая девочка моих лет. Я хохотала, когда у нас на глазах из балагана выскочил скоморох с подушкою на голове, изображавший влюблённого короля. Я хохотала, когда у нас на горке шесть мальчишек, скатившись разом, не смогли остановиться и въехали все вместе в сугроб у балаганной стенки. Хохотала, когда Александр Ефимович, осторожно подбираясь к печурке у Тарарушкиной за добавочною порциею блинов, поскользнулся на льду и едва не упал. Я хохотала. Мне было — хорошо.

Александр Ефимович тоже не казался уже тем серьёзным цюрихским доктором, каким был ежедневно.

В какой-то момент поскользнулась и я в свою очередь. Александр Ефимович подхватил меня за локоть, и его рука легла мне на локоть твёрдо, надёжно, по-мужски. И я не сразу высвободила руку. И мы прошли с ним так, под руку, целую сажень или две, мимо лавки с петушками на палочках, мимо балагана, мимо дрожащих в холодном воздухе детских криков.

Это, в общем-то, и было то самое.

Мы ничего ещё не сказали словами. Мы ничего ещё не обещали. Мы ничего ещё вслух не назвали. Но что-то у нас обоих в этот вечер у Стрелки вырвалось из-под спуда — и зажило между нами.

Мы возвращались с гулянья в десятом часу.

Шёл лёгкий, ленивый снежок. Нижний посад уже опустевал. Я молчала. Александр Ефимович молчал. Я шла рядом, его локоть был при мне — он его не убирал, и я не отстранялась. И в этой наше ярко-смешной и одновременно тихо-возвышенной тишине, я поняла одно. Что у меня, кажется, всё-таки впереди что-то будет.