Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 118 – Ри Даль

Тысячи крестьян...

Я сидела у нетопленной печки, потому что забыла её затопить, и думала. И постепенно у меня прояснялось.

Они меня не выгоняют. Они мне делают подарок. Они меня выкидывают из их клетки в мою настоящую работу. Они хотят мне зла, а сами того не зная, выпроваживают меня к тому, что моё, и где я нужна. Им не хочется иметь в Петербурге женщину-врача, которая прицепится к их Сметанину, и не побоится их попечительства, и впишет в книгу шанкр у девочки шести лет. И там, у себя в Нижнем, на их же казённые деньги, эта самая женщина будет делать то самое, что не смогла в Петербурге.

Я улыбнулась этому грустному открытию.

Я ещё не была уверена. Ещё не решилась. Но что-то у меня внутри уже соглашалось.

И в эту самую минуту — в коридоре у меня кто-то постучал в дверь.

Я открыла, и не сразу узнала.

То есть — узнала, конечно, в первое же мгновение, потому что черты у этого человека были такие, какие я знала наизусть и которые я даже во сне, должно быть, не забыла бы. Узнала по высокому, чистому лбу, под которым ровно лежали гладко зачёсанные назад волосы. Узнала по неровно вырезанным мужским губам. Узнала по серым, открытым, чуть выпуклым глазам, которые сейчас, в полутёмном коридоре моего третьего этажа, оживились радостно и узнающе.

Узнала. Но не поверила.

— Фридрих?.. — выговорила я, и сама услыхала, как у меня поскрипывает голос, не успевший за моим внезапным узнаванием.

— Naden'ka, — выговорил он, и я услыхала тот тёплый его акцент, какой у него был всегда — едва заметный, скорее украшение, нежели огрех. — Я… я знал, что застану тебя.

Он стоял у двери — в долгополой шубе, в высокой шапке, с маленьким кожаным саквояжем у ноги. С его шапки и с воротника таял снежок.

— Фридрих, — повторила я. — Ты… ты что здесь делаешь?

Он не ответил сразу. Поднял свой саквояж, шагнул в коридор. Я отступила. Он закрыл за собой дверь.

— Можно я войду?

— Ты уже вошёл.

Он улыбнулся — той же, что и в Цюрихе, нерешительной, мягкой, чуть смущённой своею прямотой улыбкою. У меня в груди что-то знакомо ёкнуло.

— Извини, — выговорил он. — Я… я застаю тебя без предупреждения, я знаю. Но я… я выезжал из Цюриха, и не было времени написать. Я знаю, надо было написать.

— Откуда же ты узнал адрес?

— Голубев. Он мне передал.

Голубев. Я могла бы догадаться. Конечно, Голубев. Кому ещё Александр Ефимович позволил бы такое. Только товарищу. Только хорошему товарищу, о котором нельзя было предположить дурного.

Я провела Фридриха в комнату. Зажгла, наконец, свечу. Усадила на стул. И наконец-то рассмотрела его.

Он мало переменился за этот год. Может, чуть пробились морщинки у уголков глаз. В остальном тот же он — Фридрих. Серьёзный, мягкий, аккуратный, чистый, как стёклышко.

И — Бог свидетель, — он мне в эту минут показался иностранным. Чужим. Не плохим, не хорошим. Но — не отсюда. Точно его сюда занесло из другой жизни. Точно я смотрю на него через окно — а не сижу с ним в одной комнате.

— Расскажи. Зачем ты приехал.

— На работу. Меня пригласили. У вас здесь, в Петербурге, при Министерстве внутренних дел учреждают санитарную часть, при Медицинском департаменте. Они меня знают по моей статье — у меня в позапрошлом году вышла работа о школах в Цюрихе. Они меня хотели… собственно, они меня и до того хотели, но я отказывался. А нынче согласился. Договорились на год, может быть, на два. И буду здесь.