Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 104 – Ри Даль

— Не за чем, Фёдор Михайлович. Вы ни в чём передо мной не виноваты. Виновата перед вами, может, я. Но и я, признаться, не нахожу за собою такой особой вины. Просто так получилось. Так оно есть.

— Просто получилось? — он схватился обеими руками за спинку кресла, и я видела, как у него побелели костяшки. — Просто получилось?! Наденька! Да как же это просто получилось? Я ведь… я ведь не выживу. Я ведь без вас — я ведь не выживу, я вам говорил. Я ведь, я ведь не шутил, не за красное словцо это говорил. Я ведь… я ведь руки на себя наложу. Я ведь — ну как же вы не понимаете?

— Не наложите, — выговорила я тихо. — Не наложите, Фёдор Михайлович. У вас слишком много ещё не написано. Бог вам этого не позволит. И сами вы себе этого не позволите. В Баден-Бадене, я вас уверяю, появятся такие новые мысли, что вы и моё имя с трудом припомните.

— Бога ради, не говорите такого, — выпалил он, и в голосе его впервые прозвучала злость. — Бога ради, не говорите вы за меня. Не вам решать, что у меня в голове появится, не вам решать. Я ведь сам ещё, кажется, в состоянии за себя решать.

— Я и не решаю, Фёдор Михайлович. Я только говорю.

— А вы знаете, что вы делаете? — он подошёл ко мне — близко, ближе, чем следовало. — Вы знаете, что вы творите? Вы… вы! — он не находил слова. — Вы у меня вторую жизнь только что отняли. Вторую. Первую — Мария Дмитриевна, царствие ей небесное; вторую — вот вы!

— Фёдор Михайлович, — ответила я и впервые услыхала, как у меня и собственный голос сделался жёстким. — Не надо. Прошу вас. Не надо это так перетолковывать.

Это было, должно быть, самое холодное и самое отчётливое из всего, что я ему за всё наше с ним знакомство в лицо сказала.

Он отшатнулся. И вдруг — у него хлынули из глаз слёзы. Хлынули градом, безудержно, по-детски, без всякого мужского стеснения. Он мотал головой, повторял «нет, нет», тёр глаза кулаком — а слёзы лились и лились.

И мне самой в эту минуту захотелось зарыдать ровно тем же самым образом. У меня уже было всё готово, чтобы заплакать, чтобы броситься к нему, чтобы обхватить его за плечи, прижать его седеющую голову к своей груди, и шептать ему — «ну, ну, голубчик, ну, я пошутила, ну, я с тобою, я с тобою, я с тобою».

Я этого не сделала.

Я встала со стула. Подошла к креслу, на спинку которого он опирался, чтобы не упасть. Положила ладонь — на одно мгновение — на тыльную сторону его руки. Сжала её ласково. И отпустила.

— Прощайте, Фёдор Михайлович. Берегите себя. Поправляйтесь в Баден-Бадене. Пишите. Я в вас верю.

И, не оборачиваясь, потому что обернуться мне в эту минуту нельзя было, иначе я бы пропала, вышла.

И когда уже спускалась по лестнице, и уже за моею спиною, выше двумя пролётами, раздались его, не пытавшиеся уже сдерживаться, рыдания, — я с такою отчётливостью, какой не давала мне никакая иная минута жизни, поняла одно.

Это — не хорошо. И — не плохо.

Мне сейчас плохо. Мне сейчас невыносимо. Мне сейчас так плохо, как никогда в жизни ещё не было. Но я не сомневаюсь — не сомневаюсь ни на одну секунду, в которую делаю следующий шаг по этой лестнице, — что я поступаю правильно.

Это — правильно.

И это всё, что мне сейчас нужно знать.

—

Дорогие читатели!

С радостью приглашаю вас в свою ЗАВЕРШЁННУЮ книгу:

“Станционные хлопоты сударыни-попаданки”