Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 102 – Ри Даль

https:// /shrt/Mowv

—

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Я не помню, как вышла из этого зала. Не помню, как села в экипаж. Не помню, кому и как объясняла, куда меня везти.

Я опомнилась только тогда, когда у меня под щекою затрясло обивку кареты и я обнаружила, что еду я — Господи Боже мой! — не домой к Полине, а на Казначейскую. К Фёдору Михайловичу. К тому самому, к которому я уже несколько недель не ездила, к которому я в эти недели запретила писать мне, к которому я не получала разрешения и от себя самой ехать без приглашения.

Я ехала к нему.

Это было — Бог свидетель — глупо. Это было — это было предательски по отношению ко всем тем доводам, которые я в эти недели наскребала в собственной голове.

Но...

Я взлетела по лестнице, подёргала за шнур.

Открыл он сам, почти сразу. Словно был у двери ровно в тот момент, в какой звякнул колокольчик, точно стоял с той стороны и ждал. Лицо у него было какое-то и удивлённое, и испуганное, и счастливое одновременно. Точно у мальчишки, к которому пришёл нежданный гость с конфеткой.

— Наденька? — выговорил он. — Наденька! Господи Боже мой. Заходите. Заходите, голубушка моя. Что? Что с вами? Что-нибудь дурное?

Я не знала, с чего начать. Стояла у него в прихожей и не находила первого слова.

Он схватил меня за обе руки и заглянул мне в глаза.

— Что? — переспросил он. — Хорошее?

— Хорошее, — выдавила я. — Очень хорошее, Фёдор Михайлович.

— Господи, — выдохнул он. — Господи. Ну говорите же, говорите. Скорее.

Я заговорила. Что диплом подтверждён. Что я могу теперь практиковать.

Он не сразу понял. Я видела, как у него в глазах одна за другой проходят все самые сильные эмоции — недоумение, потом проверка, потом ещё одно недоумение, потом радость, потом громадная такая, переполнившая его радость, что он перестал ровно дышать.

— Наденька, — выпалил он, и я увидела, как у него на глазах выступили слёзы. — Наденька. Господи, Господи, Господи. Я ведь, я ведь молился. Я ведь молился. И вот ведь. И вот ведь — услышал.

Он обнял меня. Обнял, прижал к себе. И, прижавши, прошептал:

— Я ведь знал. Знал я. Знал.

Я обняла его в ответ. И — что было ужаснее всего — я в эту минуту не хотела бы быть ни у кого другого. Я хотела быть тут, с ним. Именно вот тут.

Он провёл меня в гостиную. Усадил. Сам не садился. Ходил передо мной — от окна к двери, от двери к окну, — потирая ладони, не находя, чем бы ещё выразить ту нескрываемую светлую радость, какая в нём в эту минуту бушевала.

— Наденька, — говорил он, не глядя на меня, — Наденька, душенька моя. Да понимаете ли вы сама, что нынче случилось? Понимаете ли? Это ведь — историческое. Это ведь первый раз в России. Первая русская женщина с правом врачевать. Первая. Понимаете? Какая удача! Хотя что я говорю! Никакая не удача. Это всё ваше. Это всё — то, что вы заслужили. Удачи в подобных делах не бывает. Бывает Бог, и бывает заслуга. Это вам Бог дал — потому что вы это его подарок заслужили. И это вам Бог дал — потому что любит вас. Потому что у вас есть в этом мире — предназначение. Так-то. И никаких удач тут не приплетайте.

Я улыбалась.

И тут он остановился совсем. Встал передо мной. Посмотрел.

— Наденька... Я с вами должен ещё об одном поговорить. Об одном. И, прошу вас, не сразу не отказывайте. Прошу.