Книга Подари мне второй шанс, страница 75 – Майарана Мистеру

Она договорила, положила гребень и ушла, унося пустую кружку. Спорить с ней было бесполезно, соглашаться вслух неловко, и я не сделала ни того ни другого.

После неё я села было писать отцу и просидела над чистым листом пока свеча не догорела. Всё, что случилось за эти десять дней, в письмо не помещалось. Казнь он узнает из газет, про остальное газеты не напишут никогда. В итоге я вывела про первые заморозки, про то, что Тео обгрыз лошадке второе ухо и Фелме придётся перешивать, и про то, что летом мы приедем, пусть готовит кресло.

Ночью я всё-таки не легла.

Сидела в детской, у колыбели, при одной свече. Тео спал на спине, раскинув руки, кулаки по обе стороны головы. Лошадка стояла рядом, обгрызенным ухом к нему.

А я сидела и возвращалась туда, куда запрещала себе возвращаться.

Фонарь через поле. Один фонарь и два силуэта за ним. Дверь, которую толкнули снаружи, не постучав. В эту ночь всё было похоже. Человек шёл полем, обходя дорогу, и при нём был нож, и заказ был на обоих. Только я спала и ничего не услышала.

В первый раз между мной и ножом стояли старик со старухой.

Я вспомнила её, маленькую, сухую, в низко повязанном платке. «Да на кой мы ему. Уходи». Она отдала мне последний час своей жизни, и я даже имени её не узнала. Где-то на севере, у ельника, эти двое живут и сейчас. Топят печь, и дым идёт из трубы, и на двери у них кованый знак вейловской деревни. Они меня никогда не видели. Дай небо, чтобы и не увидели.

И знаете, чем я занималась до середины ночи? Слушала, как он дышит. Сидела над спящим сыном, здоровым, сытым, стерёженным целым гарнизоном, и ловила каждый его вдох, как в первую ночь его жизни. Вдох, ещё вдох. Теряла и находила заново.

На каком-то десятке меня наконец затрясло. Я тряслась молча, вцепившись в бортик колыбели, и выпускала из себя всё, что два года лежало во мне уложенное и перевязанное. Ночь у ельника. Крик, оборванный коротким ударом. Тепло, утекающее под воротник.

Тео спал. Свеча горела.

Из темноты, незваная, пришла зимняя гостиная Эшфордов. Корнелия у огня, с пяльцами, вышивает серебром герб на крохотной распашонке, стежок к стежку, и лицо у неё над работой мягкое и молодое.

«Первому внуку всё лучшее».

Тео носил эти распашонки в той жизни, герб был замусолен у ворота, он вечно тянул его в рот. Одни и те же руки вышили ему приданое и подписали его смерть, и обе работы были сделаны аккуратно, с любовью к порядку.

Я поискала в себе хоть что-нибудь к этой женщине и нашла только усталость. Даже ненависть, которая грела меня так долго, к ночи выгорела до золы. Она больше не могла у меня отнять сына, вот и всё.

Род Эшфорд кончился. Я поняла это только сейчас, сидя у колыбели. Дэмиан десять дней как в земле, Корнелия с этого утра, а Тео записан в другую родовую книгу. Осталось имя на воротах имения под описью да я, вдова, которую в городе до сих пор зовут леди Эшфорд, потому что звать иначе пока не выучились. Красивый был дом. Хорошо устроенный.

Корнелия Эшфорд умерла сегодня утром, и мир не заметил. Завтра заметит, заговорит, задохнётся сплетней, и через неделю новость доедет до провинции, до гостиной баронессы Клов.

Я думала, что в этот день во мне что-нибудь растает. Отпустит узел, который затянулся той ночью в коридоре. Узел сидел на месте. Видимо, держался он не на ней одной.