Книга Любимая женщина офицера, страница 27 – Ира Орлова

— На что ты их спустила?! На кафе и тряпки?!

Она наконец смотрит на меня. Взгляд её становится острым.

— На жизнь, Егор. На нормальную жизнь, которой у меня никогда не было. На ребёнка. На твою дочь, между прочим. Она хоть ела нормально и одевалась не как бичиха. Это наши алименты. И это твоя головная боль, как их вернуть.

Я скриплю зубами, чувствуя, как внутри всё закипает.

— Это не твои деньги. Это деньги за мою смерть, которой не было. Это подлог!

— А чьи они? – она вскидывает бровь. – Государства? Ну так пусть оно и разбирается. Я мать твоего ребенка, я получила пособие по потере кормильца. Где ты был, кормилец, когда у нас в холодильнике мышь вешалась?

— Разберутся, – отрезаю я. – И с тебя спросят в первую очередь. Ты знала, что я могу быть жив. Ты не искала. Ты просто поставила подпись. Еще разобраться надо, как ты это провернула.

Она улыбается. Холодно, одними губами. В этой улыбке вся её сущность, вся её выживаемость.

— Пусть спрашивают. У матери-одиночки с ребенком на руках? Удачи им.

Я смотрю на неё и понимаю, что она не боится. Вообще. Ей плевать на закон, на мою честь, на ту женщину, которая ждет меня в другом городе. Она уже всё решила. Она вцепилась в этот шанс на сытую жизнь и не отпустит его, даже если ей придется утопить меня в судах.

— Ты не понимаешь, во что влезла, – говорю глухо. – Это государственные деньги, Ника. Это не шутки. Это статья.

— Это ты не понимаешь, – отвечает она, и в её голосе прорезается металл. – Если ты сейчас решишь включить «честного офицера» и дашь заднюю, я молчать не буду. Я не собираюсь идти на дно одна.

Я прищуриваюсь, чувствуя, как на затылке шевелятся волосы.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю, Егор. По-дружески, – она наклоняется чуть ближе, и я чувствую шлейф её парфюма. Тяжелый, удушливый, как запах застоявшихся цветов в закрытой комнате. Голос падает до змеиного шипения. – Я скажу, что мы были в сговоре. Что всё это — твой план.

У меня внутри что-то ледяное медленно ползет по позвоночнику.

— Что ты пропал не просто так, – продолжает она, чеканя каждое слово.

Она выдерживает театральную паузу, впиваясь в меня взглядом, в котором нет ни капли той нежности, которую я, кажется, помнил когда-то в «прошлой жизни».

— Я скажу, что ты дезертировал. Что ты отсиживался под юбкой у своей медсестрички-любовницы, пока твоя семья глотала пыль и считала копейки. Ты сам не хотел для нас такой участи и специально подстроил свою пропажу. Помог своему семейству, а сейчас зассал. И решил всё скинуть на меня одну.

Слова бьют снайперски точно.

— А там, кто знает чем ты был занят? Мало ли, может и врагу помогал. Может ты им сдался, чтобы выжить, и передавал данные, пока числился мертвым...

Я резко подаюсь к ней, хватая за плечи.

— Ты с ума сошла?! Ты хоть понимаешь, что ты несешь?! Это трибунал!

— Нет, – спокойно отвечает она, прожигая меня ненавидящим взглядом. – Я не сяду. И я не позволю, чтобы на меня повесили растрату. На дно, Егорушка, так вместе. Как семья. А не я на нарах, Анька в детдом, а ты к своей рогатке.

И взгляд у неё в этот момент такой… решительный, что становится ясно: она не блефует. Она действительно способна выжечь всё вокруг, лишь бы самой остаться в белом.

— Я ребёнка своего не позволю ободрать, – добавляет она. – Если ты как отец не шевелишься, чтобы защитить нас от нищеты, то я буду шевелиться. Любыми способами.