Книга Крапива, которая любила читать. Часть 2, страница 41 – Ирина Смирнова, Ива Лебедева

— Просыпайся, росточек. Ничего этого нет. Все прошло.

Глаза открывать не хотелось. Мягкие руки листвы качали меня и гладили, прогоняя туман ужаса, но тот цеплялся мутными отростками за любую неровность, за мои ресницы, губы, пальцы. Туман не хотел уходить и отпускать. Он плакал голосом сына и отчаянно кричал «держись, не забывай!» голосом мужа. Он причинял неимоверную боль и вместе с тем возвращал их мне хотя бы на миг.

— Они любили тебя, — прошелестела мне листва. — И никогда бы не заставили тебя страдать. Наши слезы и муки всегда причиняют чистым душам лишь боль, а потому… это не они. Вернись, росточек, ты сильнее своего страха. Ты сильнее своей тоски по близким. Вернись.

Шум листвы все усиливался, унося прочь остальные звуки. Плач ребенка, скрежет металла и визг колес, мужской крик. Мерное щелканье приборов в реанимации. Тихий шорох капель в капельнице. Все это исчезало, оставляя после себя ветер в ветвях старого дерева и острый, клейкий запах едва проклюнувшихся почек.

Я открыла глаза.

— Не знаю, правильно ли будет сказать «доброе утро», — хмыкнули мне на ухо. — Скорее тут больше подойдет «прости дурака». Следующий раз воспитание буду устраивать только тогда, когда тебя не окажется поблизости. Если буду, конечно.

Я повернула голову, потянулась и поцеловала теплые, чуть шершавые губы.

— Ты просто не знал. — Моя ладонь погладила мягкие волосы. — Но насчет педагогики и ее методов мы с тобой еще поспорим. И не раз. После того, как всех спасем.

— Нарцисс! — прервал наше воркование голос Верата. — Ловушка сработала!

— Ой, — сказал цветочек и посмотрел на меня большими глазами. А потом сорвался с места и чуть не побежал под еще капающий дождь в одних подштанниках. Босиком.

Какие уж тут кошмары. Пришлось вставать, показывать, где висит выстиранная и подсушенная одежда, быстро запихивать в рот натягивающим сапоги мужчинам куски мяса, держать за шиворот Люпина, которому было птичку жалко…

Короче говоря, ночь с ее ужасом сгинула окончательно. Туда ей и дорога.

С восхода и до полудня мы занимались мелким хозяйством, прислушиваясь к тому, как где-то за ближайшей грядой крякает, бухает, трещит, блеет рассерженным земляным козлом и орет матерным мужским хором. А потом добытчики вернулись в лагерь. Гордые, как орлы, и нагруженные, как ишаки.

Верат со слугами тащили огромные куски мяса, а Нарцисс, видимо, как главный вдохновитель, волоком тянул огромную голову с большим ярким клювом, составляющим больше двух третей ее величины.

— Серьезно? Попугай? — хором спросили мы с Люпином. Хором, потому что сидели как раз рядышком: я мастерила ложки из ракушек вместо прежних, сожранных хвостоперками, а младшего братца припахала чистить молодые побеги бамбука для супа. Заодно и прищемила собственным седалищем край его долгополой рубашки. Чтобы не сбежал.

— Разве Рух не выглядят как большие орлы или грифы? — уточнил младший брат.

— Аномальная зона никого не пощадила. Но это точно Рух. Вкусная, полезная и питательная. А здесь вот, — Нарцисс бережно пристроил на стол окровавленный узел, — здоровье Инермиса. Лучшие потроха для лечения раненых.

— Великолепно. — В моем голосе проскользнул ничем не прикрытый сарказм. — Счастье мое, а тебе обязательно было упаковывать здоровье Инермиса в чистую рубашку? В ту самую, которую я вчера до натурального посинения полоскала в реке?