Книга Братья, страница 22 – Алёна Шахнина

Настя

Одна из миллиона причин, по которым я ненавидела детдом — дележка комнаты с другими. До смерти матери у нас с Павликом были разные спальни, и я жила одна в своем личном пространстве. Первое время в детдоме было жутко тяжело привыкнуть к мысли, что мне нужно прятать свои вещи, но пару казусов быстро выработали во мне эту привычку.

Так осталось и сейчас, после заселения в общагу. Но я не учла одного — со мной живет мегера. И как только я зашла в комнату, увидела, что на моей кровати лежат порезанные джинсы. Это больше не брюки, это полоски на поясе, и один грустный факт — у меня больше нет запасных штанов. Сначала я просто смотрела на это, потом на пустую кровать Полины. Яны тоже не было в комнате, но догадаться, кто такой смелый, стало нетрудно.

Я сделала несколько глубоких вдохов, как меня учил психолог, когда пытался помочь мне с агрессией. Представила что-то приятное: брата, маму, свою квартиру. Потом фантазия понесла меня дальше, и я уже тащила блондинку за волосы лицом по асфальту. И вот моя агрессия, которую я подавила на трехчасовой тренировке, снова со мной.

Когда открылась дверь в комнату, я еле сдержалась, чтобы не бросится, как коршун. Увидела Яну, она увидела мое красное от гнева лицо.

— Где эта мразь? — прошипела я.

— Я… видела ее у мужского корпуса… она с Марком там… — заикаясь, сказала Яна, боясь попасться под горячую руку.

Я села на кровать в попытках успокоиться. На телефоне открыла фотографии моего милого Павлика. Полистала галерею, улыбаясь на его улыбки и веселое лицо. Вспомнила, как мы играли с ним в детской, как я учила его читать. Как он весело смеется и забавно целует в щеку, делая это громко и выразительно. Мой братик… Моя любовь и боль одновременно. Прости меня.

Это было невозможно сдерживать внутри себя. Я пыталась запереть ярость в клетку, закрыть ее как дикого зверя и посадить на цепь. Я боролась сама с собой, но чертова блондинка не оставила мне выбора. Она специально злит меня, проверяет мою выдержку и способность к самоконтролю. Только она не знает, что нет у меня никакой выдержки и самоконтроля. Я все утратила в тот момент, когда умерла мама и я перешагнула порог детдома. Там я тоже пыталась быть хорошей первое время, но быстро усвоила урок, что хороший равно слабый и побитый.

Полине повезло, что ее нет в комнате, и у меня было время остыть. Совсем капельку сбавить градус своей ярости, но этот градус мог стать решающим. Попадись она на глаза сейчас, я бы… я бы много чего сделала, наплевав на последствия.

Я вышла на улицу, пытаясь держать себя в руках. Это было невыносимо сложно, внутри все бурлило, как раскаленная лава. Я искала блондинку. Я искала выход своей ярости. Руки тряслись от гнева, лицо охватило жаром, будто я попала в ад. Так оно и было — я загнала себя в самое пекло, в самый горячий котел, и, если ярость не уйдет, сгорю заживо.

И я нашла ее. Она стояла возле мужского корпуса рядом с Марком и мило улыбалась, стерва. Вокруг все исчезло, все перестали существовать, кроме одной блондинки. Я видела ее так четко, каждое ее движение, слышала каждый звук, какой она выдавливала из себя. И прибавила шаг.

Кровь гудела в ушах, меня кто-то позвал, но мне было плевать. Я видела цель, и я шла к ней широкими, быстрыми шагами, уже сжимая кулаки до хруста суставов.