Книга Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать…, страница 29 – Злата Зорич

Мои руки дрожали так, что я едва могла расстегнуть молнию на дорожной сумке. Я кидала туда всё, что попадалось под руку, потому что никак не могла сообразить, что именно понадобится нам в первую очередь. Малышка Сафия проснулась от шума и теперь сидела в своей кроватке, хлопая глазами и собираясь заплакать. Я подхватила её на руки, прижала к груди.

— А эту куда? — врач удивленно подняла брови. — Мы в инфекционное отделение едем, там с грудными нельзя, если они здоровы.

— Мне не с кем её оставить, — мой голос сорвался, но я тут же взяла себя в руки. — В этом доме никого нет, муж в больнице с другой... с родственницей. К тому же... — я коснулась лба младшей, хотя он был прохладным. — К тому же, она, кажется, тоже начинает заболевать. Смотрите, какая она вялая. Она уже начинает гореть. Я не могу оставить её здесь одну.

Я лгала, не моргнув глазом, потому что знала: если я оставлю младшую здесь, Ислам использует её как заложницу. Он заберет её, чтобы заставить меня вернуться. Я не могла этого допустить.

— Ладно, пишите в карте, что у обоих симптомы. Грузите сумки в машину, поехали!

Мы почти бежали по коридору. Охранники внизу стояли как истуканы, не зная, что им делать в отсутствие хозяина.

Я запрыгнула в машину скорой помощи, втиснувшись между носилками с Аминой и сиденьем, крепко прижимая к себе младшую. Двери захлопнулись с тяжелым металлическим звуком.

Взревела сирена. Когда машина рванула с места, я прильнула к маленькому окошку. Наш огромный, залитый огнями особняк медленно исчезал в темноте.

Температуру удалось сбить, и теперь, когда Амина спала, её дыхание наконец стало ровным и глубоким. Младшая посапывала рядом в казенной люльке.

Зато меня внезапна накрыла сильная боль. Она была не просто пульсирующей — она ослепляла. Левая сторона лица превратилась в кусок раскаленного свинца.

Я подошла к мутному зеркалу над раковиной в палате и вскрикнула, тут же зажав рот рукой. Левый глаз полностью заплыл и превратился в багровую щель, щека раздулась, а губа лопнула. Но хуже всего было то, что я не могла до конца сомкнуть челюсть.

Пожилой хирург долго вглядывался в серые ренгеновские снимки, хмурясь и потирая переносицу.

— Ну что ж, Мадина... — он вздохнул, опуская снимок. — Удар был профессиональный. Точный. У вас трещина в скуловой кости. Еще пара миллиметров, и последствия могли быть плачевными.

Он замолчал, ожидая, что я скажу. Ожидая, что я назову имя...

— Я упала... на лестнице, — мой голос прозвучал глухо и надтреснуто. Из-за боли я едва могла шевелить губами.

— Лестницы не бьют кулаками, — отрезал он. — Вам придется носить фиксирующую повязку минимум три недели. Никакой твердой пищи. И, Мадина... — он посмотрел мне прямо в глаза, — если вы вернетесь туда, где «падают» с таких лестниц, в следующий раз рентген вам уже не понадобится.

Я вернулась в палату и села на край кровати. Я знала: если Хадижа потеряет ребенка, Ислам не будет разбираться в медицинских причинах. Он вспомнит наши ссоры и её жалобы на то, что я «хочу её сжить со свету»... Тогда мне не сносить головы.

Внезапно дверь палаты открылась. На пороге стоял человек в серой куртке, под которой виднелась форма.

— Мадина... — он заглянул в свои записи. — Я — лейтенант Ахмедов. Мне поступил сигнал о тяжелой травме.