Книга Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать…, страница 27 – Злата Зорич

Пришлось Исламу объяснять всё ей самому… К концу его монолога Хадижа не выдержала. Она поняла, что её «блестящая жизнь» превращается в череду мелких унижений и скандалов с Исламом. И в её представлении виновата во всём была только я.

Вечером, когда я проходила мимо их спальни, я услышала её истерические крики.

— Она ненавидит меня! — рыдала Хадижа. — Эта твоя Мадина… она ведьма! Она специально всё подстраивает! Она хочет сжить меня со свету, хочет, чтобы я потеряла ребенка! Я боюсь есть то, что она готовит! Я боюсь за нашего сына! Она смотрит на меня так, будто желает мне смерти! Она подставляет меня перед твоими родственниками, шепчет гадости за моей спиной! Ислам, ты должен её выгнать! Прямо сейчас! Либо я, либо она!

Ислам рявкнул на неё и вышел в коридор — взъерошенный, с красными от злости глазами. Он увидел меня, застывшую от неожиданности его появления.

— Ты всё слышала? — прорычал он. — Она утверждает, что ты хочешь её смерти.

— Ты же сам видишь, в каком она состоянии, — прошептала я. — Беременность туманит ей разум. Я лишь пытаюсь сохранить хоть какой-то порядок в твоем доме, пока она только кричит на прислугу…

Я видела, как в нем прямо сейчас борется остатки привязанности к Хадиже и растущее отвращение к её истеричности. На этом фоне моя сдержанность и спокойствие было для него как глоток свежего воздуха.

— Иди к себе, Мадина, — глухо сказал он. — Я сам с этим разберусь.

Но я знала — он не «разберется». Он просто еще на один шаг приблизился к тому, чтобы признать свой второй брак чудовищной ошибкой…

Но, в тот момент, когда мне уже начало казаться, что я смогу выйти победительницей из этой игры, произошло самое страшное.

В ту ночь сон не шел ко мне. Амина спала рядом и тоже беспрестанно ворочалась, и я вдруг заметила, что дыхание у неё стало тяжелым и прерывистым. Коснулась её лба и почувствовала, что она стала горячей, как раскаленный уголь.

— Мама, мне холодно… — прошептала она в бреду, хотя кожа её буквально пылала.

Я попыталась дать ей жаропонижающий сироп, но её зубы были плотно сжаты в лихорадочном спазме. Мне пришлось почти насильно разжать ей рот, но половина розовой жидкости всё равно вылилась на простыню. Я смачивала полотенце и обтирала её, шептала молитвы, но жар не спадал. Дыхание становилось всё более свистящим, прерывистым. Я чувствовала, как внутри меня разрастается ледяной ком паники — дело было серьезное, слишком серьезное для домашних средств.

— Нужно к врачу, — прошептала я, лихорадочно соображая, где мой телефон.

И в тот момент, когда я в очередной раз прикладывала влажное полотенце к её виску, ночную тишину разорвал крик из спальни Хадижи. Это был вопль животного ужаса, от которого волосы на затылке зашевелились.

Амина вздрогнула и заплакала, еще сильнее вжимаясь в меня.

— Тише, родная, тише, я здесь, — прошептала я.

В коридоре послышался топот тяжелых ботинок, хлопанье дверей и резкий, надрывный голос Ислама.

— Живо! Машину ко входу!

Суета в доме нарастала. Я слышала, как по лестнице бегают люди, как грохочут рации охраны.

Накинула халат и выскочила в коридор. Свет в холле горел ослепительно ярко, резал глаза. Дверь в спальню Хадижи была распахнута настежь.

Из комнаты выбежала испуганная служанка с окровавленной простыней. Следом Ислам вынес на руках Хадижу. Она была смертельно бледной, её голова безвольно откинулась назад, а на подоле белоснежной ночной сорочки расплывалось огромное, жуткое алое пятно.