Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 34 – Ира Орлова

И вдруг я услышал… всхлипы. Тихие, жалобные. Не крик, не плач, а звук, от которого у меня внутри все скрутило. Я рванул к балкону.

Осень, прохладный воздух. И там, на полу, свернувшись калачиком, сидел Богдан. В одной майке и трусиках. Замёрзший. Голодный. Он уже даже не плакал. Тихо скулил, как щенок. Маленький, беззащитный.

Подхватил его на руки. Прижал к себе, и что-то во мне сломалось окончательно.

На Настю сорвался. Голос гремел так, что стены дрожали. Она рыдала, клялась, что отвела его в сад, что не понимает, как это случилось. Словно только что проснулась. Хваталась за голову, тянулась к сыну, просила прощения. И только потом стало ясно, что всё это время она просто запирала его на балконе. Часами. Не кормила. Забывала. Сама уходила в свои облака.

И ведь хорошо ещё, что балкон был застеклённый, что погода позволяла. Он не выпал, не простыл до воспаления лёгких. А соседи? Соседи, похоже, просто делали вид, что не слышат.

Вот тогда я и понял: Настя серьёзно больна. И ребёнка с ней оставлять нельзя. Это не странности, не женские тараканы — это диагноз. Это прямая угроза.

И других вариантов не было. Я установил отцовство официально и забрал его к себе. Хоть и не был готов. Хоть и не знал, что делать. Хоть и хотел сбежать. Но выбора мне не оставили.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Богдан дремлет, клюёт носом, щека прижата к ремню безопасности. И каждый раз, когда я смотрю на него, вспоминаю тот балкон. И понимаю: может, я и не был готов к отцовству. Может, не собирался. Может, не хотел. Но теперь это моя жизнь. Мой сын. Моя ответственность.

Богдан оживает, едва переступает порог дома моих родителей. Мама встречает его с распростертыми объятиями.

Я же сажусь на краешек стула в кухне, слушаю их смех и понимаю — задерживаться нельзя. Не хочу обсуждать что-то, не хочу показывать, как внутри всё рвётся на части.

Мама, конечно, чувствует. Она умеет читать без слов. Но я делаю вид, что не замечаю. Пью чай залпом, словно лекарство, и поднимаюсь: «Я поехал».

Богдан остается у нее на пару дней. Так лучше. С ним мама справится лучше, чем я сейчас. Тем более он еще простывший. Она подаст ему чай с малиной, накроет пледом, будет сидеть рядом до утра, если надо.

Выхожу на улицу, и тишина встречает меня глухо, как гул в пустом колоколе. Садясь за руль, знаю: домой не поеду. Не могу.

Машина сама выворачивает руль. Я не думаю. Просто еду.

К ней.

К Алисе.

Фары выхватывают дорогу из темноты, а у меня в груди та самая ломка, знакомая, как никотиновая тяга, только сильнее. Я знаю, что это зависимость. Чистая, голая, без оправданий. Чем сильнее запретил себе — тем жёстче тянет. Я держался. Я убеждал себя, что смогу. Что обойдусь. Что хватит силы закрыть эту дверь и не возвращаться.

Но я жажду её, как воздуха.

Как голодный ищет еду, так я ищу её.

Как мужчина — ту единственную, рядом с которой перестаёт болеть.

И теперь мне плевать, правильно это или нет. Я еду к ней. И никто и ничто не остановит меня на пути.

— 22 —

Подъезжаю к дому Алисы. Свет в ее окнах не горит. Глушу мотор, остаюсь в салоне, пока тишина не начнёт давить на уши. Выбираюсь наружу. Воздух влажный, пахнет мокрым асфальтом, сырой землёй и жареным луком из приоткрытого окна на первом этаже.