Книга Сезон непрочитанных писем, страница 24 – Татьяна Ганская

Она стояла на пороге своей детской памяти — той самой квартиры, где пахло вареньем, свежими газетами и бабушкиными духами. Но теперь здесь было иначе. Всё знакомое — и одновременно чужое. Словно она встретила на улице знакомого человека, помахала ему рукой, а приблизившись, поняла, что обозналась.

В большой комнате было почти пусто. Место, где стоял старинный диван и два цветастых кресла, теперь занимала незнакомая большая кровать с высокой мягкой спинкой. Отсутствовал и торшер с жёлтым абажуром, и где-то в груди заныло — как от потери. А где фортепиано? Где бабушкины горшки с огромными цветами, которые она так бережно поворачивала к свету?

Марта подошла к окну, распахнула створки. В лицо ударил тёплый ветер с улицы и лёгкий едва ощутимый аромат воды, будто город тоже помнил, кто к нему вернулся. Штора затрепетала, как от радости.

Она оглянулась. Пустота комнаты проявлялась не просто отсутствием мебели — она была как тишина после слишком долгого разговора. Здесь больше не жила бабушка. Здесь никто не жил. Только память, только тень — её собственное отражение из другого времени.

Марта на цыпочках вышла из бывшей гостиной, словно опасалась потревожить стены. В коридоре было прохладнее, но не из-за сквозняка — скорее, оттого, что в нём жили другие запахи, другие воспоминания. Она прошла мимо ванной, заглянула мельком на кухню — там всё было белым, чистым, безжизненным. Как выставочный макет. Только одна старая чашка в красный горошек на сушилке напоминала, что когда-то здесь жили по-настоящему.

В самом конце коридора виднелась дверь. Та самая. В бабушкину спальню. Всегда немного приоткрытая, когда Марта была ребёнком, с тёплым светом настольной лампы, запахом сухоцветов и шелестом страниц, которые бабушка переворачивала перед сном.

Теперь дверь была плотно закрыта. На ключ.

Марта удивилась. Почему заперли комнату? А потом как бы опомнилась. Риелтор, должно быть, просто не стал её сдавать, оставив все вещи прежних обитателей там. От ключей на связке, которую она всё ещё держала в руке, тяжело потянуло к земле. Подобрав нужный, она вставила его в скважину и с замиранием сердца повернула.

Замок щёлкнул. Дверь дрогнула, но не открылась сразу — будто задержала дыхание.

Марта медленно толкнула её. В нос ударил густой запах — пыль, затхлость, но среди них проскальзывало что-то родное. Тот самый аромат, который невозможно описать, но который мог быть только в бабушкиной спальне: смесь засушенных трав, белья, старой бумаги и времени.

Комната была набита вещами, словно кто-то в панике собирал всё, что не хотел выбрасывать. Слева громоздилась мебель — комоды, бабушкин туалетный столик, какие-то стулья, сложенные друг на друга. Вдоль стен шли огромные стопки книг, наваленные кое-как, по три-четыре ряда. На подоконнике, дотягиваясь почти до самого стекла, стояли увядшие цветы в больших глиняных горшках. Листья их были ломкими, корни выглядывали из сухой земли. Они были давно мертвы.

Но даже несмотря на это, в хаосе было что-то живое.

Фортепиано! Вот оно, спрятанное за завалами картонных коробок. На его крышке, у самого края, лежала рамка с фотографией, повёрнутая стеклом вниз. И стопка рыжих нот. Марта подошла, осторожно обойдя вещи, словно ступала по зыбкой почве.