Онлайн книга «Русские поэты. Предсказанный уход»
|
О смерти – хорошо или ничего А в душе Губанова – ад и рай, божественная цветомузыка и хрипы нечисти, восторг и уныние, осознание своей гениальности, предчувствие славы и боязнь скорого забвения. И размышления – с ранней юности – о смерти. Смерти как таковой и своей собственной. Вот его строчки о любимых, ушедших до срока поэтах: «Живём в печали и веселье, / Живём у Бога на виду: / В петле качается Есенин, / И Мандельштам лежит на льду. / А мы рассказываем сказки, / И, замаскировав слезу, / Опять сосновые салазки / Куда-то Пушкина везут. / Не пахнет мясом ли палёным / От наших ветреных романов? / И я за кровью Гумилёва / Иду с потресканным стаканом. / В моём лице записки пленника, / И старый яд слепой тоски. / В гробу рифмуют кости Хлебникова / Лукавых строчек колоски. / Но от Москвы и до Аляски, / Когда поэты погибают, / Ещё слышнее ваши пляски, / Ещё сытнее стол с грибами». При такой экзальтации, выжигании своего мозга, нервов ведь и до душевной болезни недалеко. Была ли болезнь? Были некоторые отклонения, но сумасшедшим в общепринятом понимании Губанов не был. Да, ему приходилось бывать в психиатрических заведениях, и не раз, но там ведь лечат не только законченных психов, но и пациентов с легкими невропатологическими расстройствами. …Бога, мама, привел опять Наш скелетик-невропатолог. Из ненайденного портного Вышел Бог – журавли спят. …Спрячу голову в два крыла, Лебединую песнь докашляю. Ты, поэзия, довела, Донесла на руках до Кащенко! Стихотворение написано в мае 1964-го, за год до создания СМОГа и открытой фронды с властями. В некоторых публикациях утверждают, что Губанова насильно запирали в дурдомах. Карательная психиатрия в СССР, конечно, была – неугодных бунтарей нередко помещали в закрытые стационары, учили уму-разуму, били по голове и другим местам, вкалывали «сыворотку лояльности», превращавшую диссидентов, узников совести в овощи, а то и впрямь делавшую их идиотами. Но с Губановым другая история. В лечебные учреждения его доставляли не товарищи в штатском, а, как правило, привозила мать, и долго Лёнечка там не оставался. Но страдания все равно испытывал. * * * Я провел свою юность по сумасшедшим домам, где меня не смогли удавить, разрубить пополам, где меня не смогли удивить… ну а значит, мадам, я на мертвой бумаге живые слова не продам. * * * Благодарю за то, что я сидел в тюрьме, благодарю за то, что шлялся в желтом доме, благодарю за то, что жил среди теней, и тени не мечтали о надгробье. Есть свидетельства более поздней поры о том, как проходило лечение Губанова в знаменитой больнице имени Кащенко, главном лечебном учреждении такого рода Москвы и страны. В Кащенко на излете 70-х – в начале 80-х пересеклись пути поэта Леонида Губанова и врача-психиатра Андрея Бильжо (окончил в 1976 году 2-й Московский мединститут, затем ординатуру в Кащенко, защитил диссертацию по проблемам юношеской шизофрении и стал кандидатом медицинских наук). Несостоявшееся знакомство с Венечкой Ерофеевым В Кащенко едва не случилось примечательное знакомство. В одно время здесь оказались Леонид Губанов и автор нашумевшей поэмы в прозе «Москва – Петушки» Венедикт Ерофеев. В получившей престижную литературную премию книге «Венедикт Ерофеев: посторонний» есть и воспоминания об этом Андрея Бильжо. Губанов находился в палате, а в реанимации напротив – Ерофеев, которому делали гемодиализ. Последний в Кащенко попадал неоднократно то с депрессией, то с другими психическими расстройствами. Но для врачей этот пациент был «психиатрической загадкой» – совершенно нетипичная картина вроде бы известных болезней. |