Онлайн книга «Русские поэты. Предсказанный уход»
|
Над гробом ушедшего звучали уже не панегирики, а… критика! «Правильный» тон взяли и газеты, полностью выдерживая линию партии. 10 января тело Бориса Бугаева будет кремировано, а через неделю урну с прахом писателя, намного пережившего и созданный при его огромном участии символизм, и весь блестящий Серебряный век отечественной словесности, захоронят на Новодевичьем кладбище недалеко от могилы его отца. В сухом остатке. Что предсказано Главное, абсолютно попавшее в цель предсказание – в стихотворении «Друзьям», целиком приведенном в начале этой главы. Золотому блеску верил, А умер от солнечных стрел. Думой века измерил, А жизнь прожить не сумел. Это, написанное в январе 1907 года в Париже, стихотворение впервые было опубликовано в журнале символистов «Золотое руно», а затем вошло в авторский сборник «Пепел» (1909). Остается только поражаться, как 27-летний поэт за 27 лет до своей смерти мог прозреть эти «солнечные стрелы». Случайное совпадение или что-то перетекло в его мозг из информационного поля Земли и космоса, хранящего картины прошлого и будущего? Ответа нет. Но все случилось по писаному – солнечный удар, последовавшая за ним тяжелая болезнь и смерть. Угадано. В 1905 году в имении Серебряный Колодезь (Ефремовский уезд Тульской губернии), которое отец Бориса, профессор Бугаев, приобрел за пять лет до своей смерти, Бугаев-младший напишет стихотворение «У гроба» (отрывок): В черном лежу сюртуке, С желтым – С желтым Лицом; Образок в костяной руке. Дилинь бим-бом! Нашел в гробу Свою судьбу… Уже упоминавшийся Г. Санников, навестивший Белого в больнице за несколько дней до смерти, вспоминал: «Я смотрел на его лицо. Оно было бледное, неподвижное, желтоватая тень непоправимой тяжелой болезни лежала на коже лица». Желтое или бледное у тебя будет лицо, когда окажешься в домовине, тут, конечно, угадать еще надо. Белый угадал, что не будет бледным в гробу? В том же Серебряном Колодезе в 1906 году пишется стихотворение «Отпевание». Белый прикидывал, как это будет происходить с ним: Лежу в цветах онемелых, Пунцовых, – В гиацинтах розовых и лиловых, И белых. Без слов Вознес мой друг – Меж искристых блесток Парчи – Малиновый пук Цветов – В жестокий блеск Свечи. Приходите, гостьи и гости, – Прошепчите «О боже», Оставляя в прихожей Зонты и трости: Вот – мои кости… Чтоб услышать мне смех истерический, Возложите венок металлический!.. Сквозь горсти цветов онемелых, Пунцовых – Савана лопасти – Из гиацинтов лиловых И белых – Плещут в загробные пропасти. Хоронили Белого хоть и без салюта, но и не как бедного родственника, достойно, с элементами государственных почестей. Цветы были, хотя и не гиацинты. Эпитафию самому себе он написал в 1908 году, так и назвал стих – «Эпитафия»: В предсмертном холоде застыло Мое лицо. Вокруг сжимается уныло Теней кольцо. Давно почил душою юной В стране теней. Рыдайте, сорванные струны Души моей! А жизнь свою с грустным финалом обрисовал в 1916 году, воспользовавшись стихотворной формой танка (японское стихотворение из пяти строк): Над травой мотылек – Самолетный цветок… Так и я: в ветер – смерть – Над собой – стебельком – Пролечу мотыльком. Пролетел, улетел, но оставил след, хотя его и пытались стереть. В Стране Советов Белого не переиздавали, в школьные программы, в отличие, например, от параллельного ему Блока, не включали и вообще пытались забыть. Возвращаться к нам гений Серебряного века стал только в новейшее время. |