Книга Русские поэты. Предсказанный уход, страница 104 – Олег Шаповалов

И что он в ней нашел, что они все в ней нашли? Как и Петровская, Любовь Дмитриевна не отличалась особой красотой. Молодостью, умом – да, а вот внешние данные… Совершенно безжалостная оценка прозвучала из уст Анны Ахматовой: «Она была похожа на бегемота, поднявшегося на задние лапы. Глаза – щелки, нос – башмак, щеки – подушки… С такой спиной! Она не только не была красива, она была ужасна! Самое главное в этой женщине была спина – широченная, сутулая. И бас. И толстые, большие ноги и руки».

Мы уже отмечали сугубую склонность литературных дам изображать друг друга не в лучшем свете. А тут еще, вероятно, Ахматова питала к Блоку особые чувства, восхищаясь им не только как поэтом. Что же, изображать эту Л.Д., которую захвалили литераторы Москвы и Петербурга, прекрасной феей, музой их всех? Нет уж, дудки!

Когда были опубликованы записки Л.Д. «И были, и небылицы о Блоке и о себе», где жена, а теперь уже вдова Блока подробно разбирала все нюансы отношений внутри любовного треугольника, Ахматова назовет их «порнографическими». Хотя по меркам нашего времени там не то что на порнографию, на бледную эротику едва наскребешь. «Никакой преграды не стояло между нами, и мы беспомощно и жадно не могли оторваться от долгих и неутоляющих поцелуев», – рассказывала Л.Д. о своих встречах с Белым на съемной квартире. Вот и всё, вся «порнография».

Блоку Ахматова посвятила несколько стихотворений. Одно из них – поминальное, написано сразу после похорон Александра Блока на Смоленском кладбище 10 августа 1921 года. Оно стилизовано под народный плач.

Солнцем, оказывается, он для нее был, и образ «бегемота, поднявшегося на задние лапы», вполне мог родиться из ревности. Хотя Ахматова всячески отрицала, что испытывала к Блоку нечто большее, чем чувство литературного сродства.

Отношения Белого и Любови Дмитриевны развивались стремительно, но большой радости не приносили. После февральского объяснения в любви в течение весны и в начале лета между ними идет чуть ли не ежедневная переписка – из Москвы в Петербург и обратно, которую Белый назовет «мучительной». Несколько писем Белого по ошибке попали к матери Менделеевой, чему та была несказанно удивлена. Некоторые Л.Д. показывает мужу, с которым непонятные отношения: то ли у них семья, то ли не семья. Такого запутанного любовного треугольника, какой образовался у Белого, Менделеевой и Блока, еще не видывали обе столицы. Белый позже запишет, что Люба «…призналась, что любит меня и… Блока; а – через день: не любит – меня и Блока; еще через день: она любит его – как сестра, а меня – «по-земному»; а через день всё – наоборот; от эдакой сложности у меня ломается череп и перебалтываются мозги…»

В этом «перебалтывании мозгов» явно больше виновата она, чем он. Сам же Блок (которого Белый называл братом в символизме и по жизни) сохраняет невозмутимое спокойствие, как каменные сфинксы на набережной Невы.