Книга Сердце мира, страница 156 – Рия Альв

— Ты больше ни слова в присутствии моем произнести не посмеешь, глаз на меня не поднимешь, брата моего ни рукой, ни магией не коснешься.

Аврей говорил, и слова его утягивали на дно, стремились утопить в неизмеримой черной глубине. Я видел, как Агаси сопротивляется, как кривится его лицо, как он силится продолжить смотреть Аврею прямо в глаза. Но мой брат был силен, и Агаси потупился, послушно опустился на одно колено, склонив голову. Он впился зубами в губу так сильно, что я увидел выступившие капли крови.

— И впредь, – продолжал Аврей, – ты, что место твое подле ног моих, помнить будешь. И если я тебе скажу лаять – ты залаешь, если скажу упасть – упадешь, если скажу умереть – умрешь, если скажу убить…

Я не знаю, откуда у меня взялись силы. Но я сорвался прямо с пола, вклинился между Авреем и Агаси и зажал брату рот. Накрыв его губы ладонью, я снова заглянул ему в глаза, разноцветные и почти чужие. Повинуясь неясному предчувствию, я посмотрел на ауру. Свечение окутало фигуру Аврея. Но если обычно аура похожа на живое пламя, то сейчас она будто застыла, а больше трети ее заменяла знакомая мне холодная серость.

Аврей перехватил мою руку, и от запястья вниз словно корка льда поползла. Рука начала отниматься, боль снова вгрызлась в меня. Я попробовал вырваться, но Аврей не отпустил.

— Доброта твоя и правда разум заслоняет. Прискорбно. Не в состоянии ты того счастья, что собой пребывание подле Ан Треас являет, осмыслить.

Я подумал, он снова возьмет меня за лицо, но Аврей дотронулся до ауры. Ядовитая серость, которая была в нем, хлынула в меня. Наша ментальная связь всегда была очень сильна, и Аврей воспользовался ей, чтобы уничтожить всю мою и без того жалкую защиту. Но и ему самому пришлось открыться. Я схватился за память брата так же, как моркетская тьма вгрызлась в мою ауру. Мне нужно было понять, как он стал таким. Даже если ради этого придется пожертвовать частью души, я должен был.

Я увидел весь этот мир его глазами. Я почувствовал ту ненависть, которую он питал к Третьей, и как она день за днем подбиралась к нему все ближе, ослабляла его бдительность. Как она убеждала его, что не желает зла, что пытается лишь сдержать силу, несущую разрушение, что древние летописи врут, что сами боги врут, а каждый живущий в этом мире лишь повторяет ложь, и только она знает правду. Она говорила о слабости богов, о том, что из доброты своей они не могут искоренить то зло, что вечно угрожает миру разрушением, и потому доброта есть губительная слабость. Аврей не чувствовал в ее словах лжи, не заметил недомолвок и как отсутствие лжи превратилось для него в безоговорочную правду. Не заметил, как Третья дурманила его запретными ранее знаниями и вседозволенностью в магии. Не заметил, как что-то в нем дало трещину. Не заметил, как Третья вцепилась в эту трещину и раскрыла разлом внутри его души.

Сначала Аврей испугался и воспротивился, но Третья погасила в нем протест. А когда часть его ауры была заменена моркетской серостью, он и не вспомнил о том, что не желал этого, ведь вместе с серостью он обрел и новое видение.

Его глазами я видел, как темные туннели тянутся под пустыней, пронизывая ее насквозь, свиваются, как шипящий клубок ядовитых кобр. Аврей знает эти туннели. Каждый поворот, каждый изгиб. Теперь он сам часть этого подземелья. Он ходит по ним легко и беззвучно, почти так же, как скользит вслед за ним тень. Не его, но приставленная к нему. Вокруг почти нет света, но он все равно видит ее, чувствует, потому что она чернее тьмы, плотнее мрака. У нее нет ног, но она идет за ним. У нее нет глаз, но она тоже видит его.