Книга Тень и прилив, страница 16 – Рейчел Гринлоу

Когда я направляюсь к Элайдже, меня не оставляет ощущение, что иду я к своему концу. Словно падаю с обрыва в глубокую неумолимую пучину. Смотрю на собравшихся островитян – мой народ и людей с Пенрифа. Они прикладывают ладони к сердцам, прощаясь, а глаза их круглы и полны страха. Взгляд выхватывает из толпы широкоплечего Кая и Артека, стоящего рядом с братом. Брин опирается на палку, а неподалеку переминается Перл, и в руках ее – склянки с мазью. Они останутся тут на пару дней, чтобы помочь, а потом отправятся в безопасное место, подальше от глаз дозора. Потом я смотрю на Агнес, милую Агнес, пытающуюся скрыть слезы, и Феока, обнимающего Трицину, которая прижимает к груди малышку. Я не могу подвести этих людей. Они – мой дом, моя родня, мое сердце.

— Ты готова? – спрашивает Элайджа, протягивая мне руку.

После секундного колебания я сжимаю ее – и чувствую его тепло, обволакивающее кожу, и запах полуночи окутывает меня. Я смотрю в его глаза и вижу, что бушевавшая в этом человеке буря унялась. Он вновь – та тихая гавань, которую я нашла несколько недель назад, когда была в полном отчаянии и плыла по течению. И в этот момент я понимаю, что поступаю правильно, доверившись этому человеку. И то, что я заключила с ним сделку, тоже правильно.

— Я готова.

Он улыбается. Маленькое окошко в его сердце приоткрывается, и от тепла наших сомкнутых рук вспыхивают и бегут по моим венам трепетные искры.

— Тогда задержи дыхание. И не отпускай меня.

Мы шагаем в тень. В груди все сжимается, когда я вижу, как окружавшие меня лица растворяются во тьме. Я тону, я отрываюсь от земли, я лечу, подхваченная бешеным штормом, – и все это одновременно. Единственное, что я чувствую, это рука Элайджи, и я сжимаю ее крепче, ведь мне нужно ощущать его присутствие, нужно знать, что я не останусь одна в этой бездонной, пустой утробе ночи. Я ничего не вижу, не могу дышать, и когда в грудь впиваются когти паники, я волей-неволей открываю рот и кричу.

И тут мир обретает четкость.

Падаю на колени, судорожно глотая воздух, трясясь всем телом. Элайджа отпускает мою руку, и я тут же упираюсь обеими ладонями в пол, чувствуя, как вгрызается в плоть резкий холод каменных плит.

— С каждым разом будет легче, – говорит Элайджа, и голос его звучит словно с другой стороны длиннющего туннеля, как будто я все еще где-то очень и очень далеко.

Постепенно бешено колотящееся сердце унимается, входя в привычный ритм, а глаза привыкают к полумраку.

Я в длинной комнате, обшитой панелями темного дерева, с высокими окнами, в которые сочится тусклый свет. Большую часть пространства занимает массивный стол, окруженный креслами – по двенадцать с каждой стороны. На стенах висят портреты, написанные в приглушенных тонах, и лишь золотые вкрапления изредка поблескивают на свету. На одном холсте изображена семья. У ног хозяина лежит собака размером с крупного волка. Это, наверное, тот замок на вершине скалы, замок в форме звезды, высящийся над городком внизу.

— Добро пожаловать в замок Эннор, мою обитель, резиденцию Дома Тресильен.

Элайджа прислоняется к стене в нескольких шагах от меня. Губы его кривит усмешка, руки скрещены на груди, и хотя он, похоже, пытается изображать развязность, я вижу напряжение в его глазах, вижу, как он слегка сутулится – и как он бледен. Моргнув еще пару раз и неслышно выругавшись, я трудом распрямляюсь и поворачиваюсь к нему: