Книга Сними очки, ботаничка, страница 22 – Анастасия Боровик

Он кривится, будто съел лимон, а я решаю зайти с козырей.

— Вообще-то я знаю, что у тебя по ней четверка. Можем с легкостью довести до пятерки.

— А знаешь, Мира, у тебя и правда получается с легкостью доводить... только до белого коленя,— парирует он, и в его глазах вспыхивает настоящий, живой интерес. — Давай дальше предлагай, становится увлекательно.

— Литература? Но я сочинения тяжело пишу. Не понимаю, что там они хотят сказать. Точнее, понимаю, но Наталья Владимировна говорит, что у меня нестандартное мышление. Мы когда «Анну Каренину» разбирали, я сразу сказала, что она страдает большим депрессивным расстройством с элементами обсессивно-компульсивного расстройства. А муж у нее нормальный, трудолюбивый, дисциплинированный, но она куда понеслась, а вот этот…

— Все, стой, — Витя закрывает мне рот ладонью. Его кожа пахнет тем же древесно-цитрусовым ароматом. Он явно скрывает ухмылку, но по дрожанию его щеки я понимаю, что ему смешно.

Я мычу, давая понять, что буду молчать, и он опускает руку.

— Но я могу писать за тебя сочине… — мой рот снова оказывается закрыт. Клюев наклоняется еще ближе. Его дыхание касается моей кожи.

— Пожалуйста, Мира, мне не нужна помощь с уроками, — говорит он тише, и в его голосе внезапно проскальзывает что-то серьезное. — Я никому не скажу, что тебя видел. Обещаешь молчать?

Я быстро-быстро киваю, сердце колотится где-то в горле. Он отпускает свою руку с моих губ, но его вторая рука все так же держит меня за локоть — тепло его пальцев кажется теперь почти обжигающим.

— Я тогда пойду?

И именно в этот спасительный момент, когда я уже решила, что всё идет как нельзя лучше, раздается голос Мити Фомина:

— Витек, вот ты где! Наконец-то я тебя нашел.

Мы поворачиваем головы одновременно и упираемся взглядами в Фомина.

— А почему ты держишь Славу? — и теплый, открытый взгляд Мити тут же леденеет, становясь настороженным.

Внутри все обрывается. Нужно принимать свой конец смиренно. Идти на плаху с высоко поднятой головой. Скажу — это эксперимент такой, все знают, что у меня с головой не все в порядке, и отстанут. Рука Вити вдруг сжимается сильнее. Поворачиваюсь к нему и вижу его сжатую челюсть и напряженный взгляд. Он-то чем недоволен? Смотрю умоляюще, шепчу беззвучно, одними губами: «Пожалуйста».

Он отпускает мою руку.

— Слава, значит… Не держу, а столкнулся с ней и помог, чтобы не упала от… — он понижает голос так, чтобы слышала только я, и в его глазах вспыхивает озорная искра, — …диссоциативного расстройства идентичности.

И я вижу, как он проводит рукой по своим темным волосам, явно довольный своей гениальной, по его мнению, шуткой в такое сложное для меня время. Но я молчу — сейчас он мой единственный гарант безопасности.

К нам подходит Фомин и начинает меня разглядывать с беспокойством:

— Ты не ушиблась?

Я неловко отстраняюсь от его осмотра, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Мой голос становится неестественно сладким и тонким:

— Нет, все хорошо.

Смотрю на Витю, а он на меня — точно так же, как тогда в раздевалке. Ему чертовски интересно, чем закончится этот спектакль. Или ему все-таки нужно сочинение по литературе в обмен на молчание?

— А почему уходишь так рано? — продолжает допрос Фомин, и впервые во мне вспыхивает раздражение к нему.