Книга На краю неба, страница 115 – Оксана Сергеева

Так, молча, вдруг предавшись внезапной задумчивости, Катя и Дима прошли мимо столиков для пикника, занятых шумной компанией: молодые люди уютно расположились с едой и настольными играми. Катю до сих пор поражала простота, с которой датчане относились ко многим вещам. Они открытые, но при этом четко выдерживающие грань личного пространства: общаются охотно и с искренней улыбкой, но в друзья не навязываются.

— Ну, иди, — посмеялся Дима, отпуская ее руку, и Катя в ответ тоже засмеялась: словно тайные мысли прочитал.

Еще одна деталь то ли датской архитектуры, то ли датской культуры, поражающая воображение: маленькие батуты, встроенные в уровень дорожки. Нет, это не развлечение для детей, как можно подумать. На этих батутиках прыгали все: взрослые, дети, школьники, студенты. Как тут удержаться и пройти мимо? Никто не оставался равнодушным к этому случайному удовольствию, разве что Крапивин. Вот и Катя, как всегда, не смогла устоять. Отпустила Димкину руку, прыгнула на резиновый коврик, который пружинисто подбросил ее вверх. Некоторое время Катька прыгала, смеясь и по-детски задыхаясь от восторга. Впереди нее легонько подпрыгивала старушка, и это не было чем-то из ряда вон выходящим, а дальше с усердием скакал мальчишка лет семи. Оказывается, как мало нужно человеку для радости. Ее легко найти в простых и незатейливых вещах, если только захотеть. Для горя нужен повод, а для счастья поводов быть не должно.

— Антистресс, — минутой позже довольно улыбалась Катя, поправляя рассыпавшиеся по плечам волосы. Стягивая их в хвост, найденной в кармане куртки резинкой. — Дима, не хочешь расслабиться?

— Хочу. Но только не таким способом.

Катя ответила понятливой улыбкой. Он прочитал в ней и согласие, и предвкушение, и безграничную нежность.

— А мы уже год вместе, ты помнишь?

— Да? Уже год? — как будто удивился и задумался: как тянется время бесконечно долго в злые и тревожные дни и как — Да. Ровно год назад, ты примчался на эти гонки злой как… очень злой, — бросила на любимого озорной взгляд.

— Конечно. Ты меня тогда страшно выбесила.

— Я старалась.

— Наглая девочка. Ни стыда, ни совести, — усмехнулся. — Некоторые мне слово боятся сказать, но только не Катя.

— Эти некоторые не знают тебя с детства, не росли с тобой практически в одном доме. Они не носились с тобой по лестницам, не ели наперегонки пирожные, не привязывали бинтиками надломленные ветки маминых фикусов.

Крапивин рассмеялся:

— Это точно.

— Или эти месяцы расставаний не считаются, не входят в год?

— Как это не считаются? Или ты с первого по пятнадцатое чувства выключаешь, а с шестнадцатого по тридцатое включаешь?

— Нет, конечно.

— Даже когда мы не рядом, все равно что-то происходит. Ты же думаешь, чувствуешь, что-то решаешь внутри себя.

— Ну, да, — согласилась Катя и замолчала.

— Я, если честно, забыл про эту дату.

— Не сомневалась, что забудешь. Но ты не переживай, я не собиралась сегодня праздник устраивать.

— Ох, что ты, у нас столько значимых событий за год произошло, что каждый месяц пришлось бы что-нибудь праздновать.

— Не издевайся.

— Даже не думал.

Они неспешно побрели дальше, шагая в плавном ритме, дыша с тем умиротворением, какое можно чувствовать, лишь находясь в полной внутренней гармонии. Катя вспоминала прошедший год. Раньше казалось, что не сможет отпустить все горькое — не забудется оно. Но сейчас все острое и тревожащее стало безвкусным и поблекло. Почти не трогало. Осталась только жалость упущенного времени, хотя понимала, что по-другому сложиться не могло. Какие-то решения и мысли в то время были недоступны, находясь как будто за крепкой заслонкой.