Книга На краю неба, страница 113 – Оксана Сергеева

— Ты сам расписывал? — удивилась Катя.

— Да.

— Димочка, не выставляй ее, пожалуйста, на аукцион, — взмолилась Катя. — Я не переживу.

— Не буду. Я и не собирался. Как я Катьку свою продам? Да никогда в жизни, — засмеялся он.

— Во-о-от, я так и знала, что ее с меня сделали, с того рисунка. Я сразу узнала ту картину. Это же ее маленькая копия.

— Конечно. Правда никто, кроме меня, не знает, что это ты, но все равно.

— Слава богу, — выдохнула она. — А ты не хочешь заняться этим вплотную? Ты же все знаешь, все умеешь, столько времени убил на это, но сам так редко что-то делаешь.

— Нет, не хочу.

— Ну, почему?

— Потому что, Катенька, шедевры творятся в четырех стенах. А я не могу сидеть в четырех стенах. Когда мы делали эту подвеску, я сутками пропадал в мастерской. Но тогда мне это было нужно. — По ее лицу он понял: сейчас Катя задаст тот вопрос, на который, он, наверное, не хотел бы отвечать.

— Дима, а зачем ты ее сделал, если не для конкурса? Зачем?

Крапивин молчал, но Катерина быстро оборвала возникшую паузу:

— Я не отстану.

— Это личное.

— Какое такое «личное»? Ты мне вчера про Музу и Художника плел.

— Я б тебе все, что угодно наплел, все, что хочешь, сказал. Все, что хочешь, сделал. Несколько часов до самолета. Ситуация требовала не общего, а конкретного решения. По-другому уже нельзя, — усмехнулся, что-то скрывая за этой легкой усмешкой.

— Нахал какой, а я поверила. Знаешь, у Вероники кошка есть… она такая наглая и все время голодная. И, когда она хочет есть, то она подходит вот так, ставит на тебя лапы и стоит. И смотрит тебе в лицо. В глаза. Она может стоять так вечно. Пока ее не накормишь, — оперлась ладонями на Димкино бедро, придвинулась вплотную к нему, уставившись нос к носу. — Димочка, я буду стоять вот так — вечно. Пока не скажешь.

Он легко засмеялся, скрестил руки на груди и вздохнул.

— Ой, как я люблю, когда ты так делаешь. Вот так собираешься, вздыхаешь. Значит, скажешь сейчас что-то важное.

— Еще раз стебанешься, я с тобой что-нибудь сделаю, — пригрозил он.

— Молчу, — пообещала она и притихла, заинтригованная выражением его глаз.

— В этом мало рационального… это было такое состояние, когда хотелось и нужно было что-то сказать, а сказать некому. Хотелось что-то выбросить из себя. Я до сих пор не понимаю, как получилась эта подвеска. По всем критериям — не должна была.

— Почему?

— Потому что она почти целиком покрыта эмалью. Эмаль наносят на изделие, расписывают, как расписывают, например, посуду, а потом запекают. Если эмали много, то при запекании она может потрескаться, но, видишь, ничего не потрескалось, ее не повело. Не знаю, как так вышло.

— Наверное, не такая уж я паршивенькая Муза.

— Катенька, ты выйдешь за меня замуж, Муза моя?

Катя онемела от неожиданности. Думала: раз они утром вот так решили, и Дима написал эту «расписку» у нее на спине, хоть и в шутку, то ждать ей больше нечего. Что ничего такого он ей не скажет. Но он сказал, и это было так торжественно и приятно, что она смутилась.

— Выйду. Ты же лучший из лучших. Конечно, я выйду за тебя замуж. Пятнадцатого июня. Год продержимся?

— Должны, — улыбнулся.

— А колечко ты мне сделаешь?

— Сделаю. И колечко, и сережечки.

— Только мне прям сейчас не надо. Я хочу, чтобы ты его сам придумал, чтобы в этом тоже не было ничего рационального.