Книга На червленом поле, страница 64 – Мария Воробьи

— Сбудется, – хрипло сказал Сезар. – Я знаю. На моих плечах сидит ворон. На моих плечах сидит рок. Когда я смотрюсь в кривое зеркало, я не вижу себя стариком – я вижу только темный провал пустоты. Я боюсь пустоты, сестра, что глядит из зеркала на меня. Отец не боится ее. Хуан не боится. Джоффре тоже не боится. А ведь я, когда был таким же юным, как он сейчас, уже все почуял. Видишь ли ты пустоту?

— Я не смотрюсь так глубоко в зеркала, как ты, – задумчиво сказала Лукреция. – Я только смотрю на свои волосы, и наряд, и цвет кожи, и украшения – но никогда не смотрюсь в ту тьму, о которой ты говоришь. Хочешь, теперь посмотрюсь? Хочешь, сейчас загляну? Я уверена, какой бы ни была тьма, о которой ты говоришь, ее можно одолеть, или перед ней поставить завесу, а судьбу – может, можно обмануть? И тебе не придется умирать, и Джоффре, и Хуану.

— Не надо, сестра. Спасибо тебе. Если не смотрелась, так и не смотрись сейчас. Я не хочу, чтобы ты видела там то, что вижу я. Пусть твои сны будут чисты, сестра моя.

Он встал. Он чувствовал – сердцем чувствовал, что сказал лишнего. И чувствовал другим чувством, которое всегда заставляло просыпаться посреди ночи, заслышав чужие шаги, и понимать, кто на него украдкой смотрит, – этим чувством он знал, что Мигель уже закончил, что нельзя дольше задерживать ее. Что она должна вернуться к своему мужу-сыну, что она должна найти его мертвым и плакать о нем. Что все изменится между ними, если она догадается, и, может, он потеряет ее надолго, если не навсегда.

Тогда Сезар встал, и она тоже встала.

Он взял ее за плечи, наклонился к ней и, приблизив свое лицо к ее лицу, коснулся ее губ своими – легко, почти безгрешно, почти братски.

Где-то за две двери вдруг раздался пронзительный и горький женский крик.

Лукреция рванулась к двери, уперлась руками в задвижку и почему-то перед тем, как ее открыть, оглянулась на Сезара. Лицо у нее было растерянное, но что-то пронзительное и одновременно вечное проступило на нем, и волосы ее в свете солнца казались пылающими.

Сезар навсегда запомнил ее такую: замершую на мгновение у двери.

Но миг минул – Лукреция шагнула в проем, пропала из виду. Гулко застучали по каменному полу коридора ее башмаки.

Сезар остался стоять.

Ему бы думать о своей душе, запятнанной убийством, но он думал о своем поцелуе и том, что значит это «почти». Он чувствовал, что это очень важный вопрос.

Дальше по коридору снова раздался пронзительный женский крик. Он узнал его: это кричала сестра. Она, должно быть, тоже поняла, что Альфонсо мертв.

Мертв его, Сезара, волей, пусть и не его руками.

Грех, Сезар, грех.

— Это все еще не грех, – сказал бы Сезар, помолчав. – Неаполь стал нам врагом, и от зятя нужно было избавиться. Так велел отец. Мир жесток. Если мы не будем жестоки, то к нам жестоки – будут. С нами сделают то, что мы сейчас делаем с другими. Жаль его. Но это не грех. Грех еще впереди.

Записка № 4. О зеркалах и отражениях

Все сущее мы можем познать лишь в частностях, но целиком – никогда.

Я читала эту мысль у философов-эллинистов, когда была молода, но после несколько раз убеждалась в правоте этого суждения.

Представим мраморную чашу, стоящую посередине комнаты, полной зеркал. Чаша отражается в каждом из них – и каждое из них показывает лишь часть чаши. Чашу можно потрогать – она холодна. Чашу можно поднять – она тяжела. Она отбрасывает тень. Можно подумать о ее предназначении. Это чаша для пиров? Это купель для крещения родовитых младенцев? Быть может, это Грааль, ведь мы знаем, что он каменный? Это все ее характеристики и части. Ни одно отражение и ни одно свойство чаши не будет описывать ее полностью, а значит, суть ее ускользнет от нашего понимания.