Книга На червленом поле, страница 54 – Мария Воробьи

— А я бы… Я бы выбрала папу Александра. Ладно вам, не смейтесь, подруги! Он обходителен, могущественен и богат. Как возвысилась бы моя семья, если бы я выбрала его! Я ходила бы только в алом и ела бы с золотых тарелок.

Слухи вернулись к Санче, нисколько ее не успокоив: теперь вместо двух вариантов ей пришлось выбирать из трех.

Устроили танцы, бал, праздник. Санча собиралась на него, как молодая лошадь – на охоту. Ноздри ее нервно раздувались, она была хороша и знала, что хороша.

Санча специально припозднилась: вошла, когда все уже началось, хотя готова была заранее. Золотое платье в пламени свечей так и сверкало, и взгляды всех к ней сошлись, как она того и хотела.

Некоторое время она просто стояла и смотрела на всех, а все на нее смотрели.

Потом музыка заиграла, а Санча грациозно двинулась вперед, и за ней пошел людской шепоток. Да, это и правда королевская дочь. Они другие все-таки, короли, кровь у них не алая, а золотая. И пусть незаконная – тем ярче она сияет, что сама рождена от великой любви. Зачем такую красоту мальчишке отдали?

Санча вышла в круг дам, что цепочкой плясали, встала там посередине, знала, что все на нее одну смотрят. Чувствовала, что сегодня все решится. Внутренним чутьем знала, что сегодня выберет.

Загадала: кто первый из мужчин ее за руку возьмет, того она и будет.

Но ее за руку брали пока что только женщины. Женские руки были разные, но все были одеты в перчатки, так что казались одинаковыми. Все женские руки были деликатны, брали Санчину ладонь с почтением.

И вот кто-то ухватил ее – сильно, потянул в хороводе к себе, заставил двигаться в его ритме.

Санча все смотрела на руку и на лицо глядеть медлила. Ей было очень интересно, но она медлила.

Трепеща от предвкушения, подняла глаза.

Хуан.

Ну, Хуан – значит, Хуан.

Лукреция сидела в углу с Джоффре и Альфонсо. Развлекала их, смотрела, чтобы пирогов не переели, чтобы животы потом не болели. Поправляла им волосы, белые и черные. Она была как Санча: тоже счастливая, но совсем другим счастьем.

Сезар смотрел на эти женские счастья тяжелыми, налитыми, бычьими глазами.

Одним вечером Санча все чему-то улыбалась.

«Мужнин брат ко мне явится за полчаса до полуночи», – думала она, и ее веселила и пьянила эта мысль, как бокал жженого вина.

«Вы не знаете этого», – мысленно говорила она служанкам.

«Вам этого не понять», – кивала она Сезару, улыбаясь мечтательной улыбкой.

«Скоро, скоро я, жена одного твоего брата, стану женою другого», – ласково касалась она рукава Лукреции, красивого парчового рукава с бобровою опушкой.

Лукреция смотрела на нее приветливо, и Санче вдруг показалось, что для золовки существует только один брат.

Санча бросила эту мысль.

«Кем он явится ко мне? – думала она. – Войдет ли он как он сам, Хуан де Борха, герцог Гандийский? Нет, это вряд ли: здесь только пищу дай слухам, этой ядовитой спорынье, и она прорастет сквозь пол, стены, кровати, и насквозь людей тоже прорастет, пока они будут спать на этих кроватях. Может, он войдет как свой брат, Сезар де Борха, кардинал Валенсийский? В фиолетовом облачении клирика? Или в мирском, что так любит Сезар, в черном кожаном тюрбане и с тремя белыми перьями. Нет, тоже вряд ли: Сезар любит какую-то другую, он любит другую».