Книга На червленом поле, страница 48 – Мария Воробьи

Лукреция смотрела в его глаза и молчала, а он продолжил:

— Пусть твоя ложь станет плотной, плотской, живой, настоящей. Поверь в нее – и она воплотится. Ведь твой муж так и оставил тебя девицей, верно? Ведь так и было, правда?

— Правда, – сказала Лукреция, зачарованно глядящая в лицо отца, как кролик на удава. – Только в одном вы ошиблись, отец: он не сыпал проклятьями, когда у него ничего не выходило, а шел к очагу и большими глотками пил вино, и пахло от него кислятиной несбывшихся желаний. Я это точно помню.

— Ты быстро учишься, дочь, – улыбнулся ей отец. – А теперь забудь, что ты представила. Мало уметь представлять и делать то, другое, что ты вспомнила, реальностью – важно уметь развеять этот морок раньше, чем он заменит собой реальность. Посмотри на меня и вспомни то, что ты забыла сейчас. Помнишь?

— Помню, отец, – сказала она и поежилась.

— Хорошо, – сказал он. – Учись жонглировать правдами, учись заменять воспоминания – и люди, чья воля слабее твоей, будут увлечены тем, что ты создала. У них не будет других картин, кроме тех, что нарисуешь ты.

— Завтра перед судом предстанешь не только ты, – сказал Хуан. – Он сам явится и будет свидетельствовать за себя.

— Глупец, – тяжело сказал Александр. – Я предлагал ему через его родича, кардинала Асканио Сфорца, чтобы он признал, что порча была наложена на него и только с тобой он был бессилен. Так он смог бы сохранить лицо и спокойно жениться на другой, и твое приданое мы оставили бы ему – но он уперся и явится завтра на суд. Он будет говорить другое. Это не собьет тебя, Лукреция? Помни о том, что твой единственный шанс получить развод – убедить всех, что брак не был завершен по праву плоти.

— Он не был завершен, отец, – ровно и убедительно сказала Лукреция. Хуан и Сезар переглянулись: их восхитило, как быстро она выучилась.

Но, пожалуй, не восхищаться им следовало, а ужасаться.

— Если он будет упорствовать, мы скажем, чтобы он доказал свою мужскую силу при свидетелях.

Лукреция не сказала ни слова. Она замерла, и глаза ее будто остекленели.

Сезар подошел к ней, и положил руку на плечо, и сильно сжал. Сказал:

— Он не станет даже пытаться, потому что испугается. Он нервического темперамента, он полон черной желчи, что сообщает слабость его воле. Он даже не явится. Я уверен в этом.

Тут Лукреция отмерла, подняла на него глаза и сказала голосом, в котором можно было угадать какую-то злую усмешку:

— Тебе следует учиться больше верить в свою ложь, брат.

Сезар убрал руку, словно обжегшись.

— Пойдем, пойдем, дочь, – сказал Александр, тяжело поднимаясь с кресла, – провожу тебя в твои покои.

Он вел ее и говорил – уговаривал:

— Ты, главное, не бойся: бояться совершенно не помогает. Я мало тебе внимания уделял, а все-таки ты главное впитала, из воздуха съела. Зубки-то у тебя острые и взгляд тоже острее, чем у… Неважно. У тебя во всем, что происходит, своя роль, и она большая, куда больше, чем думают твои братья и чем думаешь ты сама. Не только завтра, но и вообще, через год, через два, десять. Про дочерей мне ничего не говорили… Только про сыновей…

— О чем вы, отец? – спросила Лукреция.

— Что Сезаровы письма? Сожгла?

Лукреция покачала головой.

— Сожги. Не в тех руках они могут стать оружием.

— Вы знаете, что там написано?