Книга Вербы Вавилона, страница 51 – Мария Воробьи

Но Шемхет обернулась.

«Стой! – отчаянно шипел голос. – Не смей!»

Она протянула стражнику отрез ткани, в котором спрятала золотой яд.

— Царица просила меня принести ей ткань для платья. Позови служанку, чтобы я могла передать ткань.

— Я не могу покидать свой пост.

— Да, конечно, – беспомощно согласилась Шемхет и оглянулась в поисках решения.

На ее счастье, мимо проходила одна из рабынь гарема. Шемхет ее знала: это для нее Инну просила мазь от ожогов. Они зажили хорошо, почти не изуродовав лица. Быть может, эта рабыня не станет любопытствовать…

Шемхет отдала служанке ткань, попросив сейчас же отнести Неруд, отдать прямо в руки и спросить, то ли это, чего хотела царица. А она, Шемхет, подождет.

Служанка поклонилась и пошла мимо стражника в гарем.

Вернулась она быстро.

— Госпожа говорит, ей больше не нужна такая ткань. У нее есть теперь ткань лучше.

— Она сказала что-нибудь про меня? – тихо спросила Шемхет.

— Нет, ни слова. Только про ткань.

Шемхет кивнула. Отойдя на приличное расстояние, она огляделась, чтобы никого не было, и наконец торопливо развернула ткань. В ней лежал нетронутый флакон.

Шемхет аккуратно завернула его.

Должно быть, Неруд передумала. Это же хорошо, она не умрет от яда. Никого из них случайно не поймают, не поволокут на суд… и Шемхет выполнила обещание, сдержала слово. Совесть Шемхет теперь чиста.

Но смутное ощущение надвигающейся беды не покидало. Сестра не пустила ее к себе. Почему?

Неруд ждала смерти, как свидания.

И как была она прежде печальна, так теперь сделалась весела, какой раньше была только до замужества… Нет, такой веселой, щедрой, красивой она никогда не была.

Все это заметили, служанки, евнухи, другие жительницы гарема. Даже Нериглисар заметил это и стал заходить к ней чуть чаще. Прежде она боялась его больших ладоней, колкой бороды, запаха пота, от которого ее мутило, но теперь перестала бояться. Когда он брал ее – сзади, потому что живот стал уже очень большим, – она думала про смерть и все улыбалась.

Она не знала, какой будет ее смерть, – знала только, что внезапной.

Однажды ей принесли от сестры отрез ткани. Неруд развернула его и увидела зелье. Но это было ей больше не нужно, и она отослала его обратно.

Смерть чего-то выжидала, но теперь ожидание было не в тягость Неруд. Она знала, что смерть положена ей по праву, и положена скоро, и больше не беспокоилась.

Одно только смущало ее: ребенок. Прежде, когда он проявлялся только тошнотой, набуханием грудей, да даже животом, она не думала о нем как о живом. Но когда он вырос, и она почувствовала, как он стучится, упирается руками и ногами, поняла, что он живой. Она злилась на него, когда он растягивал ей живот, представляя звереныша в утробе. Звереныша, маленького демона – не малыша, не розового ребенка с круглыми глазами и трогательными ногтями на крошечных пальцах… Если бы она представила ребенка, ей, пожалуй, не хватило бы духу умереть. Поэтому она всегда убивала эту мысль, как только она зарождалась в ней.

Время шло, ребенок рос, и день родов неизбежно приближался. Но Неруд была уверена, что умрет раньше этого срока.

В один день она сидела в царских покоях и вышивала вместе со служанками и рабынями. И смерть мелькнула перед ней, поманила ее.

Огромная серая крыса пробежала возле кресла Неруд, и та слабо охнула, а другие женщины удивленно посмотрели на нее. Крыса сидела посередине комнаты, умывалась лапкой, совсем как кошка. Но никто не смотрел на нее, все смотрели на царицу – почему она охнула? Неруд тяжело встала и медленно подошла к крысе. Никто не видел ее, а видели только Неруд.