Книга Вербы Вавилона, страница 49 – Мария Воробьи

Инну схватилась за горящую щеку, а он птичьей лапой подал ей зеркало. В нем отражалась Инну, и щека ее была красная, но пятна на ней больше не было.

Зачарованная, глядела она на себя – и не признавала.

— Пойдешь теперь со мной? – спросил ее Пазузу. – Пойдем! Я напою тебя своею кровью, и ты тоже сделаешься демоницей. Будешь губить людей со мной, лютовать и миловать – миловать тоже можно, если хочешь. Пойдем, я научу тебя смеяться.

Кольцами ее опутал черный туман, руки поглотил, и вспыхнула над головой Инну золотая корона, и глаза ее тоже стали золотыми, а руки – птичьими лапами.

И тогда засмеялась она, встала, подала ему птичью лапу и сказала беспечно, губя себя и спасая:

— Пойдем.

А потом никого не стало, только саван белый, недошитый, лежать остался, а на нем – крови капелька, с виду незаметная.

Неруд, словно тигрица, ходила по своей клетке туда и обратно. Задыхалась – от летнего смрада, от тяжелого живота, давящего, сжимающего. Звала тихонько, безмолвно: приди-смерть.

Вышивала, а в голове все стучало: приди-смерть, приди-смерть.

Пряла: пряди-смерть, пряди-смерть.

А смерть не приходила.

Хотела бы Неруд упасть с высокой желтой башни – и лежала бы она, разбитая, на площади, и содрогались бы все, глядя на нее. Но силы у Неруд кончились, и воля ее покинула, и ноги перекинуть через башенную ограду она не могла. Для такого рывка нужно было собрать все, что есть, в кулак завязать. А у нее ничего и не осталось. Только звать она могла: где-ты-смерть, приди-смерть.

Можно было перестать есть. Но и на это не хватало силы у Неруд.

Хорошо было бы уснуть и не проснуться: усни-смерть, усни-смерть.

Неруд засыпала радостная, но каждый раз просыпалась. Женщины рядом окружали ее заботой. То были служанки, наложницы дяди – нет, не только дяди теперь, а ее, Неруд, мужа. Некоторые были непраздные, у некоторых были дети. У некоторых даже мальчики.

Маленькие мальчики, похожие на ее, Неруд, троих маленьких братьев. Только эти росли, а братья Неруд больше не росли. Лежали головка к головке в царской усыпальнице. Дядя убил их – велел убить – как беспородных щенков, но похоронил как царевичей.

Когда их пришли убивать, Неруд слышала их крики. Она, в ночи разбуженная шумом, бежала к ним, она была им матерью больше, чем их настоящие матери, и слышала, как они умирали.

Нельзя рожать сыновей – их убивают другие мужчины. Нельзя рожать дочерей – их берут в жены убийцы.

Приди-смерть, приди-смерть.

Но смерть не приходила.

И Неруд стала молиться Эрешкигаль, чтобы та забрала ее. К ней приходила Шемхет, но Неруд велела ее не пускать – она могла понять, она могла заметить. Заметить – и отговорить. Заметить – и запретить. Вдруг сестра договорилась бы как-то с Эрешкигаль, чтобы та не брала к себе Неруд еще долгие, долгие черные годы? А Неруд не могла позволить себе жить.

У Шемхет было жреческое служение. У Неруд – красота. У Инну – ум. Но ничего не спасало от кровавой доли.

Приди-смерть, приди-смерть.

Но Эрешкигаль молчала.

Тогда Неруд поняла свою ошибку: Эрешкигаль была не царицей, но царем. Она не приходила, она не наступала внезапно – это к ней все приходили и кланялись в ноги. Падали, молили, сулили, но она оставалась холодна к мольбам, как истинный царь.

Но другой – другой приходил. Застигал внезапно: ударом меча, оборвавшимся сердцем, утоплением, удавкой, чумой, лихорадкой, судорогами, шагом через перила.