Книга Вербы Вавилона, страница 32 – Мария Воробьи

Лицо Неруд вспыхнуло алым, и она сказала:

— У тебя нет детей. Ты не знаешь, что это такое. Ты никогда не была в тягости. Ни один мужчина не делал с тобой того, что делает со мной тот… Тот, чьи слова вырвали из моих рук брата, новорожденного брата! Каково малышу теперь, раз у него нет детей, в этом твоем пыльном посмертии, а? Ты не понимаешь. Ты счастливая. Обо мне некому будет позаботиться? Пусть. Но и у него, у него не будет моего ребенка! Кровь нас не свяжет навсегда.

Шемхет, оглушенная такой яростью, не сразу нашлась, как ответить.

— Что касается… – она все-таки сделала над собой усилие, – что касается нашего брата, то нежившие дети пьют сливки и мед и играют на ковре перед самим престолом Эрешкигаль. А что касается меня…

Она запнулась. Боль, обида на Неруд подтолкнули ее высказать то, что она обычно прятала ото всех и от себя.

— Я… Я знаю, от чего мне пришлось отказаться, Неруд. Мое сердце болит об этом. Иногда оно перестает болеть, а иногда горе разгорается с новой силой. Это плата за служение. Моя жизнь – это служение, Неруд, и эта жертва к нему прилагается. Но если бы мне дали выбирать…

Голос Шемхет дрогнул. Но Неруд смотрела на нее все также яростно, только в глубине глаз мелькнуло что-то тревожное, нежное, что-то от прежней Неруд, которая так любила детей и всех их брала под крыло.

— Быть может, ты найдешь в нем счастье… – осмелилась еще сказать Шемхет.

— Прекрати! – свистяще прошипела Неруд. – Молчи, молчи! Ты можешь мне помочь или нет? Я не спрашиваю совета. Мне нужно только средство.

Сестры долго молчали, глядя друг на друга, и Шемхет подчинилась.

— Я не знаю средства, – наконец сказала она, – нас такому не учат. Мы только с мертвыми умеем обращаться. И с умирающими. И с остающимися жить. Нет, я не знаю такого. Я читала все таблички храма, там не было таких рецептов. И старшие жрицы не говорили. Тут, наверное, могут помочь только ашипту или жрицы Иштар.

— Ты могла бы сходить к ним для меня? – спросила Неруд, но смотрела на Шемхет не прямо, а слегка подкашивая левым глазом, словно пугливая лошадь, что вот-вот сорвется вскачь.

Шемхет задумалась. Это был риск: она, жрица, которая не должна беременеть, – чтобы она пришла за таким снадобьем? Могли пойти сплетни. Но на сплетни она могла ответить, ее девственное тело ответило бы за нее.

Шемхет подняла глаза и сказала, глядя на очерченный уже живот сестры:

— Да, я могу. Но не поздно ли, Неруд? Не опасно ли?

— Молчи, – прошипела Неруд, – тут все подслушивают.

Она отошла от окна, обхватила себя руками, опустила голову, словно хотела спрятаться. Это резануло Шемхет по сердцу. Обида на Неруд, которая так свысока, так надменно оценила ее, прошла. Во весь рост встал стыд. За то, что отсутствовала. За то, что отговаривала. Тот ад, в котором жила Неруд… Зачем вообще Шемхет сказала эти ужасные слова? Ее жгли стыд и раскаяние.

Она встала, подошла к сестре и сказала:

— Это моя вина. Меня не было так долго.

Неруд затрясла головой, не поднимая ее. Шемхет продолжила, мучимая раскаянием:

— Я приду завтра. Я все принесу. Обещаю тебе. Не дадут – силой отниму. Украду.

Она коснулась было плеча Неруд, но потом передумала, вышла быстро – в ушах стучало. Остановилась только за поворотом.

Мимо сновали слуги, писцы, стояли, важно посверкивая глазами, стражники. Прошло двое, разодетых в одежды бледно-розового цвета, украшенных золотом, жрецов Мардука. Никто, кроме царя и царицы, не мог носить пурпур, но жрецы Мардука носили цвет, ближайший к нему. Никто не обращал внимания на Шемхет. Она же, опасаясь встретить знакомых, пошла дальней, круговой и обходной дорогой.