Книга Вербы Вавилона, страница 109 – Мария Воробьи

Ведь единственный способ разделить человека и бога – это убить человека.

Зиккурат, горящий огнями храм, был заполнен людьми. Люди спали во внутренних помещениях, на его площадях. Жрецы выкатили бочки, полные воды и вина, вытащили все запасы, что у них были – но людей было так много, что бочки и запасы таяли на глазах, хоть никто и не ел досыта, и не пил допьяна, так, только губы мочили.

Шемхет обходила стражников, заглядывала в лицо каждому, искала – и нашла.

— Аран?

Он обернулся. Лицо его было белым и горьким. Он словно ее не узнал, кивнул ей и прошел мимо. Но потом замедлил шаг и обернулся.

Спросил, словно вспоминал что-то из прошлой жизни:

— Шемхет?

Она сделала к нему пару шагов. Видеть его, а также то, что он тоже увидел ее, было и радостно, и больно. Но больше радостно, чем больно. Она ничего не смогла сказать, только смотрела на него.

— Хорошо, что ты жива, – сказал он ровно. – Хорошо, что ты здесь.

— Аран, мне нужно поговорить с тобой.

— Я думал, – сказал он, мучительно глядя на нее, – что Шемхет, дочь Амель-Мардука, не знает и никогда не знала Арана, сына Набонида. Что Шемхет просила Арана навсегда оставить ее. Я думал, что Аран сломал себя через колено, что Аран вытащил свою душу и бросил ее на съедение псам – лишь бы выполнить просьбу дочери царя.

Ей стало тяжело дышать, и она выдохнула:

— У меня есть важное дело к тебе.

— Что было бы, если бы Аран, сын Набонида, сейчас бы сказал, что никогда не знал и не знает жрицы Эрешкигаль? Что ее имя стерлось из его памяти? Что он никогда не любил ее, никогда не страдал за нее? Что он никогда не запомнил бы ее имени и что взгляд бы его скользил мимо бы ее лица равнодушно? Что было бы?

— Тогда сердце жрицы Эрешкигаль разорвалось бы от горя…

— Так мог бы сказать сын Набонида, если бы был жесток. Но Аран не так жесток. Но, Шемхет, – сказал он, и голос его смягчился, – потом. Мне надо проверить караулы. Я проверял их час назад. Но люди изверились, и мне кажется, на западной стене уже отчаялись. На запад заходит солнце, и ночь там тяжелее всего. Нельзя, чтобы в карауле стояли отчаявшиеся люди.

— Это важно, – сказала Шемхет.

— Потом, – нахмурившись, повторил он. – Хватит ли нам дождевой воды? Ты не могла бы просить Эрешкигаль, чтобы она прислала нам еще дождя?

— Пресветлая госпожа не заведует дождями.

— Верно, – и он отвел глаза. – Отпусти меня, царевна. Иначе я задам вопрос, который задавать нельзя…

Шемхет молчала, и он продолжил:

— За что она карает нас? Вот видишь. Я не хотел его задавать – и задал. Но ты не знаешь. Даже верховные жрецы не знают.

Тогда Шемхет шагнула к нему ближе, взяла за руки, потянула, чтобы он наклонился, и шепнула ему:

— Я знаю, как остановить это.

— Как? – спросил он также шепотом, но без надежды, и Шемхет поняла, что он пока не верит ей и что от ее ответа зависит все.

— Бог слился с человеком, и есть лишь одно средство разделить их, – прошептала она.

Он внимал, неподвижно и грозно нависая над нею.

— Нужно убить человека, – совсем тихо сказала Шемхет.

— Почему ты шепчешь об этом? Почему не расскажешь всем?

— Потому что его нельзя убивать. Это ребенок. Очень, очень особенный ребенок.

Аран все смотрел на нее, и голос Шемхет дрогнул:

— Но у меня нет выбора. И я его убью.

И тогда Аран склонился еще сильнее и вжался растрескавшимися губами в ее сухие губы – не то поцелуем, не то прощанием.