Книга Вербы Вавилона, страница 104 – Мария Воробьи

Шемхет остановилась. Она почувствовала вдруг, как непрочны стены зиккурата: что кирпичи их сложены слабыми людьми, что пальцы тех людей были тонкими и истлели в земле, что берега рек, откуда черпали глину, были вязкими и топкими, а кирпичи, несмотря на обжиг, помнили свое бытие илом речным. Каким непрочным миром теперь стал мир Шемхет!

И тогда она почти жалобно спросила:

— Может, ты пойдешь к роженице, а я к умирающему?

Чин по чину, умение по умению. Обмани судьбу.

Ашипту странно посмотрел на нее.

— Одна?

— А что такое?

— Жрица, ведь когда умрет, он, быть может, станет восставшим мертвецом.

Как ни странно, видимо, именно неловкость его речи объяснила ему то, до чего Шемхет сама не додумалась, и ашипту продолжил:

— Здесь есть стражники. Я спросил их капитана – начальник дворцовой стражи принял руководство надо всем. Нам выделили угол, и он прислал мне пятерых человек с хорошо наточенными клинками, чтобы расчленили тело, если он начнет подниматься. Но я хочу посмотреть и хочу, чтобы ты посмотрела. Быть может, мы увидим что-то, что поможет нам понять, почему они поднимаются и можно ли это предотвратить.

Они пошли к умирающему.

Дыхание его стало прерывистым, глаза закатывались. Он метался. Вокруг него стояли воины с обнаженными оружием. Все боялись его смерти – больше, чем обычно.

Шемхет протиснулась сквозь них. Один хотел было ее перехватить, но вовремя увидел черный наряд, темные узоры на накидке, знаки служения.

Шемхет села рядом с умирающим воином. Ей было страшно, но более страшным ей казалось, чтобы человек, даже такой, уже беспамятный, умирал без того, чтобы другой человек держал его за руку. Всякий должен быть оплакан.

Она взяла его за руку – та была уже ледяная и мелко тряслась. Шемхет смотрела на воина и только на него – так предписывала Эрешкигаль.

Пропали внешние звуки, пропали стражники, стоявшие кругом, пропал зиккурат, пропали полчища мертвецов на площади. Осталось только два человека: человек умирающий и человек, который держал его за руку.

Шемхет тихо-тихо запела колыбельную песню. Никаких слов в ней не было, только один звук, но это была колыбельная – колыбельная смерти.

Воин метался все сильнее и сильнее, а потом вдруг затих. Рука его вздрогнула в последний раз и обмякла.

«Он перестал страдать», – подумала Шемхет.

— Найди мир в теплых ладонях пресветлой госпожи! – громко крикнула она, и по рядам стражников прошла волна движения: они подняли оружие.

— Отойди, жрица, – сказал ашипту из-за их спин, – ты все сделала, теперь их черед.

Шемхет медленно обернулась на него. Ее работа только начиналась. Его надо было обмыть. Его надо было оплакать. Его надо было натереть маслами. Над ним надо было пропеть заклинания и молитвы. Помазать язык медом. Обернуть в чистую ткань. Уложить в землю – как ребенка укладывают спать. Больше никто этого сделать не мог.

— Иди, жрица, – сказал старший стражник. Глаза у него были ласковые. Старые и ласковые, словно он понимал, почему она задерживается у мертвеца – даже теперь. – Отойди, мы присмотрим за ним.

Шемхет встала и протиснулась сквозь них. Пошла рядом с ашипту, бесконечно оглядываясь, и видела – этими короткими взглядами через плечо – видела, как стоявшие напряженно воины вдруг задвигались, как они взмахнули руками, как раздались крики и лязги, как нечто короткое и страшное полетело с зиккурата.