Книга Ближние соседи, страница 73 – Станислав Федотов

25

Хохот деда Кузьмы переполошил весь дом. Не потому, что был он столь громок, просто дед давненько уже вообще не смеялся. Улыбался себе в рыжую бороду, если уж очень забавное что-то случалось, и всё. А тут на тебе! Так громогласно, да ещё в такую рань: солнце только-только встало. Выскочившие во двор Арина, Фёдор, Иван и Настя увидели, казалось бы, невозможную картину: дед сидел на лавке под клёном с газетой в руках и покатывался со смеху, приговаривая:

— Ох, язва! Ну и язва, мать твою!..

На подступившую родню взглянул с удивлением: чего, мол, надо? – и снова уткнулся в газетный лист, измятый, надорванный и, похоже, в масляных пятнах.

Родня переглянулась.

— Это «Амурский край», – сказала Арина Григорьевна. – Я вчерась из «Мавритании» детишкам сладости принесла в пакете из газеты. Пакет на лавку бросила, а отец, вишь, подобрал. Нашёл чёйто, развлекается.

— Чё нашёл-то, батя? – спросил Фёдор. – Поделись, коли не жалко.

— Жалко у пчёлки, – снова хохотнул дед Кузьма. – А тут какой-то жук писучий жизню нашу смешно показывает.

— А как подписано?

— Босяк. Кличка, поди.

— Я видал, – вмешался Иван, – в «Листке объявлений» и в «Эхе». Этих «босяков» много развелось: и «Амурец», и «Гусляр», и даже «Блинохвост». Все из кожи вон лезут, чтобы всё обсмеять, да только не получается. Жизнято, она всякая.

— А у «Язвы» – смешно, – упрямо сказал дед.

— Ну и смейся на здоровье со своим «Язвой», – успокоил страсти Фёдор. – А мы вон с мелочью пузатой посмеёмся.

Во двор с визгом и смехом вкатились «пузанчики» – четырёхлетний Ванечка и двухлетний Никитка, следом вплыла раздобревшая Еленка; из дома выскочили с Настей семилетний Кузя и трёхлеток «инжиган» Федька. И – началось! Догоняшки, кувырканье в траве с «молодым» дедом Фёдором и тятей (для некоторых он же дядя Иван), под одобрительный смешок деда «старого».

Молодые мамы вслед за «маманей» Ариной скрылись в летней кухне – занялись завтраком. Уставшие Фёдор и Иван уселись рядом с дедом Кузьмой – выкурить трубочку, а ребятишки продолжали свою кутерьму.

С пристани долетел гудок первого прибывшего из Хабаровска парохода.

— «Харбин», однако, – сказал дед Кузьма. – Ээх, жив ли корефан мой Сюймин? Живы ли его детки?!

Иван вдруг вскочил и ушёл в дом. Дед проводил его долгим взглядом и стукнул себя кулаком по лбу:

— Дурак я старый! Болтомоха хужей бабёшки! Полез грязной лапой в стару рану! Говнушка^[23], он и есть говнушка.

— Да уж, – обронил Фёдор. – Не головарь^[24].

А Иван в их с Настей комнате упал на кровать, зарылся лицом в подушку и тихо завыл. Перед глазами мелькали картины свиданий с Цзинь – в кустарниках на взгорке за тюрьмой. Замечательное было место: их не видно, а им всё видно. Только Сяосун и знал про это их заветное местечко, там их и застукал во время прощания перед отъездом Ивана в секретный поход. А ведь именно тогда и случилось главное и единственное событие, забыть которое нет сил. Да, Настя оказалась хорошей женой, и детишки у них славные, и любит она куда жарче и безоглядней, нежели Цзинь. Это, наверно, счастье, но где-то, может быть, совсем недалеко, есть Цзинь и есть его сын Сяопин, которому уже восемь лет. С ума сойти! Восемь лет! И они, может быть, рядом, однако не дотянешься!..

Настя выглянула из кухни.