Книга Бедная родственница, страница 41 – Лина Хост

Две мёртвые женщины. Одно тело. Одна мать, которая об этом никогда не узнает.

Леди Эмма Макгрегор потеряла всех. Мужа, сына, может быть, ещё кого-то, о ком она расскажет потом, а может быть, не расскажет никогда. Единственное, что у неё осталось, — эта девочка рядом, которая обнимает её за плечи и подливает ей чай.

Матушка допила чай. Поставила чашку на блюдце и быстро, почти незаметно провела ладонью по глазам, и выпрямилась.

— Довольно, — сказала она, и голос её снова стал деловитым. — Хватит рассиживаться. Пойдём. Мне нужно закончить левый рукав до ужина.

Спицы. Рукав. Слава богу.

Я встала, подхватила поднос и пошла за ней по дорожке, мимо розовых кустов, мимо упавших лепестков, мимо всего этого красивого, ухоженного, чужого сада. И думала: вот тебе и двадцать первый век. Вот тебе и медицина. Вот тебе и «разве можно умереть от вируса». Можно. Оказывается, очень даже можно. На продавленном диване с парацетамолом в крови и пустой бутылкой воды на полу.

До дня рождения лорда Уинтерботтома оставалось ещё две с половиной недели, а мне казалось, что целая вечность.

Здесь дни тянулись совсем не так, как в двадцать первом веке. Там время летело: мелькало, проскакивало, утекало сквозь пальцы, и ты не успевала опомниться, как понедельник превращался в пятницу, январь — в март, а тридцать лет — в тридцать три.

Там были телефоны, интернет, бесконечные новостные ленты, сериалы по вечерам, рабочие чаты, в которых кто-нибудь непременно писал в одиннадцать ночи: «Полина, а ты отправила акт сверки?» Там время исчезало в потоке дел и информации, и его вечно не хватало.

Здесь время было другим. Утро переходило в полдень так медленно, будто солнце нарочно задерживалось на небе, раздумывая, стоит ли вообще двигаться дальше. Полдень незаметно сползал в послеобеденные часы, а те тянулись и тянулись, как ириска, прилипшая к зубам, и вечер всё не наступал.

Заняться, по правде сказать, было почти нечем.

Нет, формально занятия имелись. Можно было читать, но книги в библиотеке Эдвина были либо на латыни, либо на французском, либо на таком архаичном английском, что я начинала клевать носом уже к третьей странице. Можно было гулять, но в Шотландии это обычно означало промокнуть до нитки через четверть часа, потому что дождь здесь шёл не по расписанию, а по настроению, а настроение у него почти всегда было скверное. Можно было сесть за фортепиано, только я не умела играть, да и Лиззи, судя по всему, не блистала в этом искусстве: инструмент в малой гостиной стоял закрытый и чуть припылённый, и никто не удивлялся, что я к нему не подхожу. Можно было рисовать, но рисовала я в прошлой жизни на уровне «палка, палка, огуречик», и вряд ли это умение внезапно улучшилось вместе с переселением в девятнадцатый век.

Так что оставалось вязание. И я взялась за спицы.

Сначала — просто от скуки. Матушка дала мне запасные спицы, потоньше, и моток мягкой серой шерсти. Напомнила, как набирать петли, и я набирала, путала, распускала, начинала заново, снова путала, а матушка терпеливо поправляла мои кривые пальцы и ни разу не вздохнула, хотя имела на это полное право.

К концу недели у меня получилось уже ровно и хорошо и случилось странное. Мне понравилось.

Не в смысле «ну ладно, хоть руки заняты», а всерьёз. В ритме спиц, в мерном скольжении нити, в этих петлях и рядах было что-то успокаивающее: мысли замедлялись, дыхание выравнивалось, а мир сужался до двух спиц и мотка шерсти. Всё остальное — прошлое, будущее, Саратов, девятнадцатый век, лорд Уинтерботтом со своей приподнятой бровью — отступало и растворялось.