Книга Бедная родственница, страница 20 – Лина Хост

— Я уже говорил вашей матушке, — продолжил он, не повышая голоса и не сводя с меня спокойных глаз, — о вашем визите в мой кабинет. Когда незамужняя молодая женщина поздно вечером входит одна в комнату к неженатому мужчине, не имея на то ни повода, ни сопровождения, она сама дает повод для самых дурных толков.

Он говорил, а я молчала, молчала, молчала. Держалась. Он договорил. Замолчал. Ждал ответа.

— Дядюшка Эдвин, — сказала я. — Когда я пришла к вам, я пришла извиниться. Извиниться за свои слова. Я не имела в виду ничего другого. Ничего… предосудительного.

Я сделала короткую паузу и посмотрела ему в глаза.

— Но вы, — продолжила я, — подумали о другом. О чём-то порочном. О чём-то недопустимом. И мне интересно, дядюшка, — я чуть склонила голову, — почему? Почему, когда к вам в кабинет приходит девушка, вы сразу думаете о таком? Что именно заставляет вас видеть в этом то, чего там нет?

Лорд Эдвин Уинтерботтом стоял, опираясь на стол, и я видела, как кровь медленно отливает у него от лица.

Его губы дрогнули. Сжались. Потом снова разжались.

— Не льстите себе, Элизабет, — сказал он наконец, и голос его впервые за всё время нашего знакомства прозвучал не ровно, а с хрипотцой. — Вы меня совершенно не привлекаете как женщина.

Элизабет вышла и тихо притворила дверь. Быстрые лёгкие шаги пробежали по коридору и стихли. Эдвин остался один: сидел за столом, сцепив пальцы, и смотрел на дверную створку, пока в камине оседали и потрескивали угли.

Зря он это сказал. Мысль стучала в голове тупо и настойчиво, как маятник больших напольных часов в холле. Обычно Эдвин их не слышал, но теперь часы били отчётливо; угли шевелились в золе, а собственное дыхание шло слишком громко.

Он зря сказал это хотя бы потому, что юной девушке таких слов не бросают — даже в гневе, даже если думают иначе, даже если хотят ранить. Лорд Уинтерботтом, тридцатитрёхлетний хозяин поместья, человек, которого с детства учили обходиться с женщинами бережно, только что сказал двадцатилетней девушке, своей племяннице, в собственном кабинете, глядя ей в лицо, что она не привлекает его как женщина.

Но хуже всего было другое. Потирая переносицу и чувствуя, как в левом виске толкается боль, Эдвин понял: он солгал. Понял это в ту самую секунду, когда договаривал фразу и смотрел на неё. Лицо у неё побелело, веснушки проступили резче, в светлых глазах блеснула влага. Она сглотнула, выпрямилась ещё сильнее и ушла молча, не хлопнув дверью и не сказав ни слова. Он ждал сцены, потому что от новой Лиззи можно было ждать чего угодно, а она только тихо вышла.

Эдвин откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и уставился в тёмный потолок, по которому дрожали тени от свечей. Он пытался понять, когда эта симпатия случилась. Ещё прошлым летом Макгрегоры приезжали по-старому: тихо, робко, извиняясь за лишнюю чашку чая и за каждый лишний день. Лиззи тогда почти не задерживала на себе взгляд. Она опускала глаза, прятала руки и сутулилась, будто заранее просила прощения за своё присутствие. Эдвин принимал её так же привычно, как спицы в руках леди Макгрегор и скрип их разболтанной кареты у крыльца.

Теперь всё изменилось. Он заметил это ещё на ступенях. Она поднялась к нему в сером жалком платье; рыжие пряди выбились из-под шпилек, а прямой ясный взгляд ударил ему в лицо так, что заготовленное вежливое безразличие сразу дало трещину. Лиззи никогда не смотрела на него так. Прежняя Лиззи опускала ресницы и отступала в тень, а эта стояла прямо, чуть щурилась и разглядывала его с открытым интересом. От этого взгляда у Эдвина пересохло во рту.