Книга Бедная родственница, страница 115 – Лина Хост

Леди Эмма слушала и упрямо молчала. Иногда она вздыхала. Иногда хмыкала. Иногда поджимала губы — я не видела этого в темноте, но я знала, что она их поджимает.

И вот когда аргументы у меня кончились — все, до единого, — я зашла с последнего.

— Матушка, — сказала я тихо, — вы любили своего мужа?

Она дёрнулась под одеялом. Едва заметно.

— Подождите, — быстро добавила я, не давая ей ответить. — Не отвечайте. Если да — то вы поймёте, как важно быть в браке с мужчиной, который нравится. А если нет — то поймёте вдвойне.

И на этой вот ноте мы и уснули. Точнее, заснула, скорее всего, я. А что делала матушка дальше — вздыхала ли, плакала ли, вспоминала ли своего покойного супруга, — я не знаю. Она мне так ничего и не ответила. Ни в ту ночь, ни на следующее утро, ни через день. И, по-моему, это было самым красноречивым ответом из всех возможных.

А потом служанки начали собирать чемоданы.

Мне было грустно уезжать из Уинтерботтом-хауса. Я ведь так и не успела толком пожить в нём, толком освоиться, толком запомнить, какие розы растут под окном библиотеки и в какой комнате по утрам особенно красиво ложится свет. А теперь, выходит, и не запомню. Прощай, дядюшкин дом. Прощай, прямая спина. Прощай, левая бровь.

Я надела шаль и пошла гулять в сад. День был ветреный и сырой, холод забирался под одежду не сразу, а исподволь, начиная с лопаток. Но даже так — хороший день. Я шла по дорожке, смотрела на ветки, на серое небо, на чёрную влажную землю и думала, что, в общем-то, я неплохо здесь пожила. Можно сказать, удачно опозорилась.

И в этот момент я услышала карету. Колёса прошуршали по гравию, лошади фыркнули. Я подобрала подол и пошла к дому, поглядывая на подъездную аллею, и успела увидеть только спину выскакивающего из кареты мужчины, прежде чем он влетел в дверь.

Я вошла следом. В холле стоял Эндрю Грант.

Без шляпы. Без перчаток. С растрёпанными волосами, которые ветер уложил в каком-то совершенно нелепом порядке, с лицом красным то ли от ветра, то ли от волнения, то ли — и это, я думаю, было ближе к истине — от обоих обстоятельств сразу. Он увидел меня, бросился ко мне, схватил за обе руки — за обе, представьте себе, как будто мы с ним договорились о таком приветствии заранее, — и выпалил:

— Где леди Эмма?

— У себя… — только и успела сказать я.

И он, не дослушав, не выпустив толком моих рук, не объяснив ровным счётом ничего, кинулся к лестнице и побежал наверх через две ступеньки, как мальчишка. На середине лестницы он обернулся, перегнулся через перила и крикнул мне сверху, на весь холл, со всей возможной решимостью:

— Я женюсь! Я намерен просить вашей руки!

И исчез за поворотом.

Я застыла. Что вообще сейчас произошло?

Это всё ничего не значит, говорила я себе. Матушка ему откажет. Матушка вообще всем подряд сейчас отказывает, у неё, кажется, открылся сезон отказов, у неё план по отказам на месяц перевыполнен. Ладно. Ладно, Лиззи, дыши.

И тут в холл вошёл Эдвин. Видимо, вышел на шум — а шум был такой, что не выйти было просто неприлично. Увидел меня. Остановился. Посмотрел вопросительно. И я, не успев толком сообразить, что делаю, выпалила:

— Эндрю Грант пошёл просить моей руки.

Эдвин чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую. Идеальную.

— Вы не могли бы… побыть тут со мной?