Книга Громовы Лозы, страница 26 – Райна Фотева

— Как твой день? — спросил Паша, вдруг поняв, что при встрече не задал ни одного вопроса, что посчитал невежливым.

— Спокойный. А твой?

— Полная противоположность, — пробухтел он, чувствуя облегчение, что можно с кем-то поговорить об этом. — Нервотрепка бесконечная! Согласований жду неделями, клиенты платят через раз, бухгалтерия опять вернула документы. Бьюсь для них за лучшие условия, а в ответ — игнор. Начальнику вообще плевать на всё, — на последних словах он поджал губы и даже слегка засопел от злости, явно сдерживая эмоции.

Хотелось говорить матом, но вчера, когда он выругался, Катя предупредила, что уйдет, если он продолжит, а когда у него случайно снова вырвалось, она и в самом деле пошла домой. Вечером, выпив вторую рюмку, Паша понял, что в его жизни достаточно людей, при которых можно говорить любыми словами, а таких, как Катя, больше нет, и решил, что будет стараться себя сдерживать.

Она слушала его внимательно, иногда поднимая взгляд, переводя его с глаз на губы и подбородок, потом возвращаясь к глазам. Заметив, с каким усилием он сдерживает эмоции, улыбнулась — сначала слегка, потом открыто и широко. Паша опешил.

— Нечестно смеяться, когда я жалуюсь.

— Но ты же не жалуешься, согласись? — легко ответила она, и он знал, что это тоже подкол, потому что если бы Катя назвала его слова жалобой, он бы воспротивился.

— Но ты всё равно смеёшься надо мной.

— Нет, — произнесла соседка и отвернулась, глядя куда-то вдаль.

— Нет, — повторил Паша, поражаясь, как женщины умудряются одним словом прекратить всякий спор.

Он тоже погрузился в мысли и замолчал, рассматривая крышу своего скромного дома неподалеку от настоящего терема Громовых. А когда-то давно ему казалось, что дедов дом огромный! Ромео прервал Пашины размышления, ткнув в колени носом. Катя передала соседу палку и спокойно произнесла, пока он бросал её собаке:

— Всё проходит, и это пройдёт.

— Как детство, — добавил он.

Катя опустила глаза.

Я подняла глаза.

Мой лучший день из детства? Он был за пару месяцев до четырнадцатилетия.

Август, деревня и я, по уши влюбленная в Павлика Самсонова.

Он уже высоченный, носится на велике по дорогам, на глазах кепка, под кепкой — копна чёрных кудрей. Лиля в тот год больше времени проводила с подругами, но они регулярно вместе приходили на дискотеки в клуб и на реку. Так сложно было поймать его одного, без сестры и деревенских друзей. А мне очень хотелось побыть с ним наедине, и в то же время это очень пугало. Я часами смотрела за ним через окна: как он ест, как он читает, как по вечерам садится в углу, чтобы смотреть телевизор, и пропадает из видимости, и как он одевается, чтобы выйти на улицу. Иногда я присаживалась на подоконник в нашем доме, чтобы и он увидел меня, делала вид, что читаю или рисую. Он никогда не смотрел. Паша на улицу — я тоже на улицу через двор, хватала первое попадавшееся под руку: мяч, велосипед, сачок, корзинку для грибов — лишь бы сделать вид, что всё случайно совпало. Я сходила по нему с ума.

Шестнадцатого августа мы все ходили на речку: ловили рыбу, разводили костёр, жарили хлеб и сало, пели песни. Нас было человек двенадцать, и, возможно, я — самая младшая. Хотя нет, были еще дети Петровых — Оля и Рома, а Ромке было лет шесть, не больше, но при семнадцатилетней сестре это уже не шло в расчет. В общем, около девяти я поняла, что мне пора домой, если я не хочу пропустить завтрашние танцы в клубе. Попрощалась со всеми и пошла через поле. Время у меня еще оставалось, но лучше прийти пораньше. Митя тогда много катался на мотоцикле и за мной уже не присматривал, они с друзьями из Духового общались отдельной компанией, чаще всего ковыряясь в своих мотиках, доводя их до совершенства.