Книга Громовы Лозы, страница 102 – Райна Фотева

Потом она перевела взгляд на свои испещренные мелкими морщинками руки и сказала:

— Знаешь, о чём я думала тогда, сидя в вестибюле приёмного покоя, пока он был в реанимации? — мама медленно сняла очки, в очередной раз протирая их краем платья. — О том, как мы ругались до этого из-за ерунды. Да мы даже и не ругались всерьёз, это как будто была игра такая. И я знала, что впереди ещё масса времени всё исправить, помириться, сказать ему, как я его люблю. Сказать ему спасибо за всю нашу жизнь. А времени не оказалось.

Катя слушала маму молча, сжав дрожащие губы, чтобы не разрыдаться, но глаза уже давно были полны слёз, а в горле скапливался тяжёлый горький ком. Она так понимала свою мать, потому что и сама не успела к отцу. В день, когда умер папа, она была на пути домой.

— Ты боишься, что он разлюбит или уйдёт, — мама снова посмотрела на неё, и в глазах блестели слёзы. — Ты думаешь, если держать дистанцию, контролировать каждый шаг, тебе не будет так больно, когда всё закончится. Но послушай меня: слёзы будут в любом случае. — Она протянула руку и накрыла ладонь дочери. — Если он уйдёт — ты будешь плакать. Если он останется и вы поссоритесь — ты будешь плакать. Боли не избежать, сколько бы ты ни пряталась от любви.

Катя наконец не выдержала: первая слеза скатилась по щеке и, сорвавшись со скулы, оставила темную точку на красивой льняной скатерти.

— Я просто боюсь, мам, — прошептала она, вытирая подбородок основанием ладони.

— Я знаю, девочка моя, — мама крепко сжала её руку ещё раз. — Слёзы будут, и боль будет, но важно успевать быть счастливой между этими моментами. Жизнь — она ведь не в будущем, а прямо сейчас. Этот чай. Этот вечер. Конфета, — мама пододвинула к Катерине развернутую ранее конфету. — А ещё он, — она махнула в сторону дома Самсоновых, — который сейчас, может быть, тоже не спит и думает о тебе. Живи сейчас, Кать. Просто живи! Целуй его, пока он рядом. Радуйся, что он есть. А что будет завтра… Завтра и разберёмся.

Катя сидела, глядя на их переплетенные руки. Мамины слова ложились на душу тяжёлым, но целительным бальзамом, словно тёплое одеяло в холодную зимнюю ночь. Она вспомнила, как Паша раскладывал продукты по ящикам в багажнике. Как забирал у неё школьные тетради, когда встречал с работы. Как без слов брался за другой край покрывала, помогая сложить бельё.

Она медленно выдохнула и, кажется, это был первый глубокий полноценный вдох за долгие недели.

— Спасибо, мама, — тихо сказала Катя, переворачивая руку и крепко сжимая мамины тонкие пальцы в ответ.

— Да ладно тебе, — мама улыбнулась, и морщинки вокруг ее глаз собрались в добрые лучики. Она убрала руку и пододвинула к дочери вазу с пряниками и печеньем, внимательно оглядывая её лицо. — Ты совсем на себя не похожа, Котя. Бледная, худая. Ешь давай, — она кивнула на сладости. — Тебе теперь за двоих кушать надо, силы набираться, а то ветром сдует.

Катя замерла. Сердце пропустило удар. Она медленно подняла глаза на маму, но Анна Викторовна уже снова надевала очки, совершенно не подозревая, насколько буквально только что прозвучали её слова. И Катя вдруг рассмеялась — тихо, сквозь слёзы, выбирая шоколадный пряник среди разносортных печенюшек. И впервые за долгое время она не думала о том, что будет завтра. Она просто пила чай с мамой в старой деревенской кухне, где кашеварили несколько поколений женщин её семьи, слушала тиканье часов и всем своим нутром ощущала, как внутри неё зреет маленькое зёрнышко.