Книга Северный роман, страница 96 – Полина Вишневская

Вера: Кто-нибудь... Пожалуйста. Хоть кто-нибудь поговори со мной.

Курсор мигает, но ответа нет. И это молчание звучит как самое страшное слово.

Когда дверь кофейни распахивается, я опускаю взгляд. Сердце ухает, дыхание застревает. Надеюсь, это Родион или Ника.

Поднимаю глаза — и вижу Лёху. Надежда рассыпается, как стекло.

Проходит два дня. Два пустых дня, когда никто не подаёт знака.

Я пеку, убираю, украшаю кофейню и пытаюсь не думать о последних разговорах. Родион зол, Ника холодна.

Эгоистичная. Самовлюблённая. Навязчивая. Плохая подруга. Увязла в мужчине, которого не знаю.

Повторяю эти слова, пока они не режут. Может, я и правда утратила грань, ушла в себя, перестала слушать.

Эти дни тянутся мучительно. Особенно вечера — дом пуст, руки не заняты, нечего делать, кроме как прижимать телефон в ожидании ответа. Но его нет.

— Не сдерживай восторг от нашей встречи, — шутит Лёха, хлопнув дверью.

Я пытаюсь улыбнуться, губы не слушаются. Внутри натянута тонкая нить — стоит тронуть, и она лопнет.

— Что случилось? — спрашивает он, подходя к стойке.

Три простых слова, и защита рухнула.

Я моргнула, и слёзы, которые сдерживала два дня, хлынули сами собой. Губы задрожали, я закрыла лицо руками.

— Прости… — прошептала едва слышно.

— Не извиняйся, — мягко сказал он, обходя стойку. Положил руку мне на плечо, другой обнял за спину. Я прижалась лбом к его груди, вдохнула запах леса и муки — чужой, но тёплый, живой. Сейчас мне нужно было чьё-то присутствие, просто плечо. Родион… даже не знаю, остался ли он в моей жизни.

— Что стряслось? — тихо спросил он.

Я вытерла слёзы, отступила.

— Тяжёлые дни.

— Из-за Ники?

— Ты знаешь?

— Савелий говорил со мной вчера. Беспокоится за вас обеих, — Лёха поднял мой подбородок, посмотрел внимательно. — Как ты?

Я всхлипнула, покачала головой.

— Плохо, Лёха. Всё рушится, и я не знаю, как собрать это обратно.

Он взял меня за руку, подвёл к столу, подвинул стул, усадил. Потом пошёл за прилавок, достал чайник и тарелку. Через минуту передо мной дымился чай и лежала горячая лепёшка. Он разрезал её, половину положил на салфетку, вторую оставил мне.

— Говори, — попросил он. — Что там случилось?

— Уверен, что хочешь знать?

Он кивнул.

— Конечно. Мы теперь одна команда, здесь принято помогать.

Я отломила кусочек лепёшки. Сладкий запах масла немного вернул меня к жизни.

— Всё началось с Родиона, — начала я, чувствуя стыд. — Мы были у него… он получил звонок, и я вышла из комнаты, не хотела мешать. Потом заметила открытые двери в сарай и зашла.

— В его мастерскую? — спросил Лёха, морщась.

— Хотела найти мойку высокого давления, — призналась я. — Но не ожидала того, что увидела.

— Да уж, туда он никого не пускает, — сказал Лёха.

— А зачем? — вырвалось у меня. — Его гончарные работы — просто чудо. Таких ваз я никогда не видела. Он мог бы продавать их, делиться с людьми!

Лёха задумчиво посмотрел на меня и вздохнул:

— Он не умеет делиться тем, что любит. Боится, что отберут. Поэтому прячет.

Я молчала, чувствуя острое сожаление. За злость Родиона, за слова Ники, за то, как нелепо всё вышло.

— Согласен, — сказал Лёха, откидываясь на стул. — Но это часть его жизни, которой он почти ни с кем не делится. Историю знает только он сам.

И вдруг я поняла: именно так следовало ответить Савелию, когда он спросил про Нику.