Книга Северный роман, страница 106 – Полина Вишневская

— Откуда знаешь?

— Ну, догадалась, — усмехнулась она. — Савелий говорил, что Вера была в отчаянии.

Живот скрутило.

— Почему никто не пришел?

— Автобус застрял в кювете. Вся деревня помогала его вытаскивать. Остальные развернулись и уехали. Вера закрыла кофейню и ушла. У нее и так все шло наперекосяк: ссора с Никой, разрыв с вами, кофейня... А теперь еще и твоя мама вернулась...

— Стоп, — перебил я. — Что значит «ушла»? Домой, в коттедж?

— Нет, — нахмурилась Лиза. — Она улетает в Москву. Билет на вторник. Хорошо хоть перед отъездом помирилась с Никой. Ника хотела уехать с ней, но Вера сказала: «Оставайся, помогай Нине с кофейней». Утром Нина уговаривала ее остаться, но... сердце разбито. Из-за тебя.

Она улетает?

Я не могу... она не должна уезжать.

— Мама сегодня говорила с ней?

Лиза кивнула.

Вера с утра пекла пироги и показывала их Нике. Но надолго ли ее энтузиазма хватит? Ника старается, но этого мало. Жаль, что у вас ничего не вышло. Вера была идеальной для тебя и для Янишполя.

Я прикусил щеку, осмысливая услышанное.

— Нужна помощь? — спросила Лиза, строго глядя на меня.

— Нет, — ответил я.

— Если передумаешь, знаешь, где меня найти.

Она ушла к кассе, тихонько напевая. У меня в голове звенело. Я видел ее улыбку: чуть хитрую, чуть сочувствующую. Как удачно, что мама отправила меня сюда именно сейчас.

Она пыталась поговорить о Вере, но я отмахнулся. Не хотел думать о боли, которую причинил ей. Игнорировал звонки и сообщения — не знал, что сказать.

И сейчас не знаю.

Она улетает.

Она поставила точку. И я понимаю ее. У меня нет ничего, что могло бы удержать ее.

— Кажется, дождь собирается, — сказал я, помогая отцу выбраться из пикапа и сесть в кресло.

— Пусть идет, — ответил он, смотря снизу вверх. — Коля где-то рядом, да?

Я слабо улыбнулся.

— Наверное, — подкатил кресло к домику. — Зачем сюда приехали?

Он поднял руку, показывая на мастерскую.

— Не в дом, в сарай.

— Пап...

— Без возражений. Вези.

Я вздохнул и покатил кресло к сараю. Открыл двери и ввел его внутрь. С волнением наблюдал, как он оглядывается: руки сложены на коленях, взгляд скользит по полкам. Сначала — готовые изделия, ждущие покупателей, но так и не проданные. Потом — пустые стеллажи для сушки. Наконец, его взгляд остановился на рабочем столе, заваленном глиной и испачканном, но живом.

Я задержал дыхание. Что он видит? Хаос? Или то, что я вижу в себе?

Его взгляд вернулся к готовым изделиям. Уголок рта дрогнул.

— Вон тот кувшин, — указал он на глазурованный сосуд на краю полки.

Конечно, именно этот.

Я взял кувшин и протянул ему. Отец принял его дрожащими руками, поворачивал, разглядывал. Пальцы прошлись по ручке, по узору с коровами Онеги — тот самый, что я делал для Веры. Потом он перевернул кувшин и посмотрел на дно.

— Не подписываешь?

— Всё равно не продаю, — пожал я плечами.

— Это моя вина, — тихо сказал он.

— Нет. Я боялся сделать вам с мамой ещё больнее.

Я опёрся о стену.

— О многом жалею, пап. Но о том, что отложил гончарку, — нет. Какое-то время казалось, что так правильно. Что из хобби нужно сделать дело.

Покачал головой.

— Теперь понимаю, какая это была глупость. Надо было сосредоточиться на тебе. На маме. Починить то, что сломано.

— Мы оба виноваты. Я тебе не облегчал. Отталкивал, когда стоило держать крепче.