Книга Телохранитель для пышки 2, страница 30 – Рэй Харт

— Ты обещал. Ты сказал, что не оставишь меня. Ты уже вернулся однажды. Вернись ко мне и сейчас. Я не отпускаю тебя, слышишь, Снегирь?

Через полчаса вертолёт идёт на посадку. Я вижу через иллюминатор крышу больницы — белую, размеченную зелёными кругами. Нас уже ждут. Люди в голубых халатах вывезли каталку и ещё какие-то аппараты.

Максима выгружают первым. Я бегу за каталкой, держусь за её край. Мне никто не мешает. Врачи, санитары, кто-то в белом халате — все расступаются, потому что на моём лице, наверное, написано такое, что спорить бесполезно.

— Вы не можете, — говорит медсестра у дверей операционной. — Только родственники.

— Я — его жена, — говорю я. И это правда. Не по закону, я жена по любви.

Она пропускает.

Операционная — ослепительно белая, пахнет антисептиком и спиртом. Максима перекладывают на стол. Лампы над ним зажигаются, и я вижу рану — на спине, под лопаткой, чёрное отверстие с рваными краями. Рубашку разрезали. Вокруг — люди в масках, в перчатках. Один из них, с внимательными и цепкими глазами, похожий на профессора из старого кино, смотрит на меня поверх марли.

— Выйдите, — говорит он негромко. — Это операционная. Кто её сюда пустил?

— Я останусь.

— Нет. Вам нельзя здесь находиться. Выйдите.

Я покорно выхожу.

Дверь закрывается.

Я падаю на пластиковый стул в коридоре. Кравцов садится рядом. Он тоже выглядит неважно, уставший и весь какой-то всклокоченный. Мы молчим. Просто сидим и ждём.

Через час я не выдерживаю и спрашиваю:

— Сколько может длиться операция?

— Часа три. Может, больше.

Я киваю. Смотрю на дверь. На красную лампочку над ней — «Операция». И продолжаю ждать.

Время ползёт как улитка по стеклу. Я слышу своё сердце — глухо, в висках. Вспоминаю каждую секунду этой страшной ночи: тоннель, машину, темноту, его лицо в свете лампы, его руки, которые сжимали пистолет. Как он накрыл меня собой. Как застонал, когда пуля вошла.

«Если с тобой что-то случится — я тоже не стану жить».

Глупый. Самоуверенный.

«Это я не стану жить, если тебя не будет рядом».

Я прижимаю голову к рукам на коленях, закрываю глаза. В голове — простые слова, не молитва: «Сделайте так, чтобы он выжил. Я ему должна десять лет. Пусть хотя бы десять лет мы будем вместе».

Прошёл второй час. Кравцов приносит кофе в пластиковом стаканчике. Я беру, но не пью. Ставлю рядом. Он постепенно остывает. Потом следователь уходит, но обещает через час зайти.

Больничный коридор пахнет лекарствами и спиртом. Вдалеке истерически плачет ребёнок, светловолосая женщина разговаривает по телефону, санитар возит каталку. А я сижу здесь, совершенно без дела, пока за дверью решается главный вопрос моей жизни: останется ли у меня кто-то на этом свете.

Ещё через час лампа гаснет.

Дверь открывается.

Тот самый врач, что меня три часа назад выгнал из операционной, выходит, стягивает шапочку и перчатки. Маска свисает на шею.

Я тут же вскакиваю.

Спросить ничего не могу — в горле совсем пересохло.

Он смотрит на меня, устало кивает.

— Операция прошла успешно. Пуля застряла в бронежилете, но от удара сломалось ребро, которое пробило лёгкое. Мы ушили. Поставили дренаж. Сейчас он в реанимации, под наркозом. Если не будет осложнений — через неделю переведём в обычную палату.

— Он точно будет жить? — мой голос срывается.