Книга Не убегай, страница 60 – Амина Асхадова

Пауза.

Я торможу на светофоре и поворачиваю голову. Она ловит мой взгляд — и краснеет, но руку не убирает.

— Что ты делаешь? — спрашиваю спокойно, опасно спокойно.

— Думала, вам будет приятно…

И ладонь двигается выше.

На мой пах.

Я сжимаю челюсти, заставляя себя тронуться на зеленый сигнал светофора, который проебал уже на десять секунд.

После светофора все же заставляю себя съехать на обочину и резко затормозить, уперевшись взглядом в точку перед собой.

Боковым зрением вижу, как Зоя прикусывает нижнюю губу, а ее саму трясет, особенно пальцы, которыми она уже увереннее сжимает мой член сквозь ткань брюк.

И он отзывается на ее настойчивое сжатие.

Он, блядь, словно сигнализирует — Зоя ничем не хуже ее гордой подруги. И в каких-то моментах даже более ласковая. Более покорная. И нежная. То, что нужно.

— Мурад… — выдыхает она, не убирая руку с паха, — вы будете моим первым. И я… могу сделать вам хорошо… очень. Просто… разрешите.

Адель

Мне кажется, неделя прошла не просто медленно — она отжала меня, как мокрую тряпку и выплюнула. Я жила на автомате: сдача зачетов, встречи с подружками, отсутствие аппетита и попытки не думать, поступила ли я правильно, отказав Мураду Шаху.

Ведь мой отец все еще в тюрьме.

И сегодня мне разрешили с ним увидеться. Впервые за все время.

Мачеха уже виделась с отцом, и после свидания она приехала домой пьяная и зареванная. Ужасное зрелище, но я стараюсь ехать туда почти в боевом настроении.

На губах помада, чтобы казаться смелее, на голове делаю жесткий хвост и надеваю джинсы и кожанку. Я не собираюсь приходить к отцу зареванной девочкой. Он должен видеть, что у меня все под контролем. Хотя бы у меня.

Место встречи СИЗО — временное содержание, где держат подозреваемых до суда и приговоров. Теоретически — временно. Практически — месяцами. Грязно-серое здание, охрана у ворот, проверка документов в две ступени, металлический детектор и холодный, почти презрительный взгляд женщины в форме.

Запах здесь состоит из смеси сырости, пыли и пережеванного человеческого отчаяния. Все здесь давит и угнетает, будто это место специально создано, чтобы убить в человеке последнюю надежду.

Меня заводят в комнату для свиданий и сажают на пластиковый стул возле серой стены, как школьницу, которую поставили в угол. Папа будет за стеклом. Разговор возможен только через телефонную трубку. Никаких прикосновений.

Кажется, я готова ко всему, но когда я вижу отца — то мои ноги немеют, а язык прилипает к небу. Боевой настрой перемалывает через мясорубку, и меня вместе с ним…

Отец… изменился.

Похудел.

Лицо осунулось.

А еще он поседел…

До тюрьмы у него была густая черная шевелюра, а теперь…

Под глазами темные круги, будто он не спал месяц. Руки дрожат. И он выглядит… маленьким. Не тем крепким, уверенным мужчиной, который строил дома, шутил и много смеялся. Теперь он стал человеком, у которого забрали все. Даже достоинство.

Он садится напротив и берет трубку.

Я свою трубку еле держу…

— Доченька…

— Пап… — я с силой прижимаю трубку к щеке. — Ты как?..

Он усмехается, будто слышит дурацкий вопрос.

И в самом деле дурацкий же!

— Как тут можно быть? Нормально. Привык.

Нет. Не привык.

Мы, семья Одинцовых, привыкли к другому.

— Тебя плохо содержат? — я спрашиваю тихо, чтобы голос не сорвался.