Книга Псевдоним «Эльза», страница 45 – Виктория Дьякова

— О чем вы, барыня, я даже имени вашего не знаю, – фермер смутился. – Кто же бросит человека в такую погоду? Собаку на двор не выгонишь.

— Нет, возьмите, – она сунула ему купюру в карман тулупа. – Княжна Мария Николаевна Шаховская платила, и я заплачу. А Марии Николаевне скажите, когда она приедет, что навестила её, сама того не ожидая, Катя Опалева. Так и скажите – Екатерина Опалева, воспитанница её давней знакомой по Петербургу княгини Алины Николаевны Белозёрской. Скажите, очень рада была узнать о ней, да сожалела, что свидеться не пришлось.

— А вы ещё приезжайте, – пригласил Оле. – Тогда и Мария Николаевна вернутся.

— Я постараюсь. А теперь – всего хорошего. Спасибо вам. И супруге вашей – тоже.

Не оборачиваясь, она пошла на платформу.

— Да уж счастливого пути! – крикнул вслед Оле. – Во вьюгу не попадайте больше! Надо же, как бывает, – проводив её взглядом, он поправил шапку. – Любил одну, а женился на другой. И для чего это? Чудно как-то. Если только из-за приданого, что ли?

Он пожал плечами, натянул поводья, разворачивая лошадь.

— Ну, пошла, пошла, не нашего ума дела.

Стоя в коридоре у окна вагона, Катя смотрела, как Оле тронулся с места, подхлестнул лошадь и вскоре исчез за поворотом. Послышался удар колокола. Поезд медленно пополз от перрона.

— Билеты, билеты прошу, господа!

Проводник шел по вагону, Катя не глядя протянула ему билет.

— Благодарю, мадам. Принести чаю? – любезно предложил проводник.

— Да, спасибо, – она кивнула.

В сгущающихся сумерках за окном потянулись покрытые грязным, мокрым снегом поля. Вдруг за изгибом реки, как последний привет, стройные высокие ели в ряд и деревянный двухэтажный дом на взгорке – усадьба Шаховских. Появились-исчезли, поезд набирал ход. За окном совсем стемнело. Катя вошла в купе и, закрыв за собой дверь, упала на мягкий диван, уткнувшись лицом в подушку. Рыдания душили её. Сейчас она могла дать слезам и горю волю. В дверь постучали.

— Чай, мадам.

Она не пошевелилась, не встала, чтобы открыть. Немного постояв, проводник ушёл, решив, что она спит.

* * *

— Гори, гори, моя звезда. Звезда любви приветная. Ты у меня одна заветная. Другой не будет никогда!

Глубокий, мелодичный голос Маши наполнял собой небольшую гостиную, отделанную бронзой в скандинавском стиле. Напротив окна ярко горел камин. За приспущенными бархатными шторами беззвучно падал снег. Три зажжённых свечи в канделябре на каминной полке освещали круглые, с фарфоровыми вставками часы и портрет военного в отделанной драгоценными камнями раме. Маша сидела в кресле у огня, рядом, придвинув круглый бархатный пуф, расположилась сестра Зина. Она аккомпанировала Маше на гитаре и тихонько подпевала, вполголоса.

— Лучей твоих волшебной силою вся жизнь моя озарена… – Маша подняла голову, взгляд её наполненных слезами глаз устремился на портрет князя. В памяти всплыло холодное серое утро 1918 года. Сожженный казачий хутор в окрестностях Екатеринбурга. Спрыгнув с коня, Григорий в отчаянии разбрасывает ещё дымящиеся бревна, разрывает золу. Приподняв за плечи обугленное тело матери, сожженной заживо на хуторе пьяными чекистами, пытается обнять в последний раз, едва различая изуродованные черты дорогого, любимого лица, и… тело рассыпается в его руках. Рассыпается в прах.