Книга Марионетка, страница 60 – Николай Владимирович Андреев

— Чтоб нам с тобой в догонялки не играть, – сказал он, – встань-ка, братец, вон в тот угол.

Муса не пошевелился.

— Ну! – Тяж демонстративно щелкнул затвором и навел оружие на колено чеченца.

Нехотя обогнув стол, Муса встал в углу напротив входа в кабинет.

— Ну что, братан? Сказать ничего не хочешь? – спросил его Тяж. – Ни о чем не жалеешь? А то давай облегчи душу, время у тебя еще есть!

Муса пожал плечами.

— Да нет… о чем жалеть. – Перевел задумчивый взгляд на Романова и тихо добавил: – Хотя, конечно, надо было его тогда по темечку чуть-чуть сильнее тюкнуть.

Всплеснув руками, Тяж весело засмеялся.

— Неужто пожалел поэта? Правильно! Поэтов, говорят, убивать большой грех!

— Пожалел. Кто ж тогда знал, что они такие шустрые бывают.

Услышав слова Тяжа, Романов почувствовал легкую гордость оттого, что его причислили к когорте неприкасаемых лиц. Однако чуть позже, поймав на себе пренебрежительный взгляд чеченца, вынужден был признать, что причиной доброго отношения бандитов к поэтам является не всеобщая любовь народа к литературе вообще и к литераторам в частности, а элементарная генетически заложенная в каждом считающем себя нормальным человеке жалость к людям не от мира сего, в ряду которых поэты, по мнению многих, занимают далеко не последнее место.

— Не думаю, что речь идет о какой-то жалости. На мой взгляд, это чувство уместнее было бы назвать алчностью.

Романов подошел к столу. Взял стакан Тяжа, допил его и повернулся лицом к Самсону:

— Видите ли, Сергей Захарович. Мусе показалось недостаточным то, что я написал ему рассказ и принес шестьдесят тысяч долларов. Он еще решил отобрать мою квартиру. Но поскольку мертвый квартиросъемщик, как вы понимаете, бесполезный квартиросъемщик, то меня, видимо, в связи с этим и решили пожалеть.

— До тех пор, пока не подписал дарственную, – усмехнувшись, добавил Тяж.

— Да, – вздохнул Романов, – это так.

— Короче, жадность фраера сгубила, – подытожил Тяж тему жалости. Потом вспомнил слова Романова о том, что убийства Марфиной, Кислицыной и Головина произошли после того, как тот написал об этом, и попросил разъяснить этот момент.

Романов поморщился. Ему было крайне неприятно вспоминать о том, как он чуть не лишился рассудка, когда узнал, что герои его рассказа, сойдя со страниц журнала, один за другим гибли так, как им было предписано автором. И даже сейчас, разобравшись в подоплеке этих событий, он тем не менее не мог никак избавиться от ощущения вины, полагая, что всё могло бы сложиться иначе, не напиши он по просьбе Полины этот дурацкий рассказ.

Романов попросил у Самсона немного коньяка. Получив разрешение, взял со стола бутылку «Курвуазье», налил себе четверть бокала и, не закусывая, выпил.

Задержав дыхание, аккуратно поставил бокал рядом с собой.

— На самом деле все предельно просто – надо только поставить себя на место Мусы.

— А ну, погоди! – Тяж решительно отодвинув от себя тарелку. Обхватил голову руками, закрыл глаза и задумался. Через несколько секунд выдохнул: – Нет, не выходит. Давай сам.

Романов поправил галстук. Вальяжно откинулся на спинку кресла и неторопливо произнес:

— Вспомните ситуацию, сложившуюся на начало зимы.

— А какая ситуация была на начало зимы? – обращаясь к Самсону, спросил Тяж.

— Тревожная для Мусы, – ответил Романов. – Весьма тревожная… Меньше чем через полгода, в конце апреля, вы, Виктор, должны будете выйти из тюрьмы. А это значит, что в скором времени в городе начнут трясти всех, кто хоть каким-то боком причастен к событиям, связанным с вашим арестом. Учитывая то обстоятельство, что подозреваемых по большому счету только трое: Сергей Захарович, Кислицына и Марфина, – становится понятным, что поимка ваших обидчиков – дело времени.