Книга Невидимый фронт, страница 57 – Юрий Усыченко

— Может быть. Я не знаю, – уклончиво ответил Дасько. – Я ведь никогда особенно не интересовался политикой.

— Разве? А мне помнится, что в прежние времена ты активно участвовал в политических кружках.

Дасько почувствовал, что совершил промах.

— Когда это было!.. – с натянуто добродушной улыбкой воскликнул он. – Молодость, молодость! Кто не мечтает в молодости переделать по-своему мир!

— Со мной происходит обратное, – тихо засмеявшись, сказал Бабий. – В молодости мне казалось, что политика – не дело художника, что я, человек искусства, должен быть далек от будничных интересов «толпы», – это слово Ярослав иронически подчеркнул, – и лишь теперь я понял, как ошибался, теперь нашел свое место в жизни. Но я особенно не виню себя за прошлое: ведь меня таким воспитывали – профессора в художественной академии, маститые мэтры в своих книгах, политики в своих речах. Нелегко было найти правду.

— Что же тебе помогло найти ее?

— Народ, товарищи, с которыми я встретился на войне. Когда я говорил с художниками, солдатами, рабочими, когда я видел города, где все – от ребят до стариков – работали для фронта, когда я почувствовал, что мое искусство может быть нужным и полезным народу, я понял, что так жить, как я жил до сих пор, нельзя. Я стал артиллерийским офицером, и, знаешь, с этого дня начался мой путь как художника… Ну а ты? Где ты был все эти годы? Последний раз мы виделись с тобой, кажется, в тридцать пятом году. Ты приехал тогда из-за границы, из Чехословакии?

— Да. Потом я отправился на Волынь учительствовать.

— Где?

— В… – Дасько секунду колебался, прежде чем ответить, потом назвал первый пришедший на ум город. Курепа был слишком утомлен, разбит неудачами, чтобы следить за собой так же строго, как всегда. – В Горохове.

— В Горохове? Позволь, позволь. Ведь я был там в тридцать седьмом году! Я не мог найти работу здесь, а в Гороховской школе мне предложили место учителя рисования. Правда, когда я приехал, оно было уже занято, но тебя я не видел.

— Я… наверно, отлучался куда-нибудь, – смешавшись, ответил Дасько. – Конечно, отлучался. Ты в каком месяце был там?

— В декабре.

— Видишь, я как раз уезжал в это время.

«Странно, – подумал Бабий. – Я познакомился со всеми педагогами в Гороховской школе. Тут что-то не то». С этого момента в душу художника начало закрадываться подозрение – еще очень неопределенное, неясное, но все же подозрение.

— Там, в Горохове, тебя застала война? – спросил Ярослав.

— Да. – Дасько думал о том, как переменить тему разговора, оказавшуюся слишком скользкой. – Ты сейчас работаешь над какой-нибудь новой картиной? – Дасько задал этот вопрос умышленно: ведь самая неистощимая и… приятная тема беседы для художника – это о его произведениях.

Бабий почувствовал намерение Дасько отвести разговор в сторону.

— Начал… Только вот времени не хватает. Двадцать четыре часа в сутках, а мало, – искренне пожаловался Бабий, как будто в силах его гостя было продлить сутки. – Так ты не досказал, что с тобой было во время войны.

— Остался там, где жил, – с неохотой проговорил Дасько. – Куда мне было ехать – одинокому. С фашистами, конечно, не сотрудничал. Преподавал в школе – и все.

— Преподавал по программам, составленным в Берлине? – в упор спросил Бабий.