Книга Об исполнении доложить, страница 121 – Вадим Пеунов

— Извините, Ярослав Игнатьевич, за такой прием. На полчасика зайдемте ко мне, я тут неподалеку живу. Правда, бобылем.

— Боюсь, не попасть бы впросак, уж очень рьяно наступают немцы.

— А мы по-мужски, на ходу. И в дорогу кое-что возьмете. Неизвестно еще, когда отоварите аттестат.

Они вышли на улицу, Никитин вспомнил:

— У меня в машине есть фляжка спирту.

— Ну что вы, Ярослав Игнатьевич, водочку найдем, – возразил Сомов.

Он взял корреспондента под руку и повел к себе.

Зайдя в небольшой глухой дворик председателя райисполкома, Ярослав Игнатьевич вздохнул:

— А здесь все как в мирное время.

Еще больше удивил его уютный полумрак тихой квартиры. Увидев небольшой портрет, вправленный в красивую рамочку, спросил:

— Жена?

— Да, – с грустинкой ответил Сомов. – Сейчас, наверно, уже в Куйбышеве.

Никитин долго смотрел на портрет.

— Разрешите ознакомиться с дарственной надписью? Любопытен, как все журналисты.

— Пожалуйста, секретов тут нет.

Корреспондент с явным удовольствием прочитал вслух:

— «Оксана Григорьевна Сомова. 1 мая 1941 года», – поставил портрет на место. – От Ростова и Ворошиловграда теперь все дороги идут к Волге. Вполне возможно, что судьба и меня занесет в Куйбышев.

— В таком случае, может быть, проведаете моих? – осторожно, с надеждой спросил Сомов. – Я бы дал адрес своей сестры.

— Что ж, – согласился корреспондент, – с удовольствием поведаю Оксане Григорьевне о нашей неожиданной встрече.

Николай Лаврентьевич засуетился в поисках конверта. Он почему-то считал, что адрес надо обязательно написать на конверте. Подумал и вложил туда фотокарточку Оксаны, извлеченную из рамочки.

Такое уж правило у подполья: никаких фотокарточек. Он давно отправил семейный альбом к сестре. А вот эту Ксюшину фотокарточку оставил. Думал уничтожить ее в последний момент.

Николай Лаврентьевич приложил коротенькое письмо: «Оксане и моему маленькому сынуле от папки. Вспоминайте, как мы были вместе».

Пока Сомов писал, а потом готовил на стол, Никитин подошел к пианино, снял чехол, открыл крышку и долго смотрел на клавиши.

— Когда-то я мечтал стать музыкантом. Но родители были против, особенно отец, считавший, что Родине надо служить не музыкой, а оружием.

— Он военный? – поинтересовался Николай Лаврентьевич.

— Да. Кадровый.

Ярослав Игнатьевич пододвинул стул и сел к пианино. Он играл без нот, по памяти. Прикрыл глаза, руки привычно забегали по клавишам. Казалось, не играет, а думает вслух или мечтает. «Сказ о Родине». Оксана тоже играла это, но хуже и по нотам. «Какой молодец Ярослав Игнатьевич», – думал Сомов.

Музыка на какое-то мгновение заставила забыть о горькой действительности, о войне.

Сели за стол. Никитин предложил тост:

— За победу. Далекую, но желанную. Наполеон дошел до Москвы и завяз в просторах России. Гитлер, конечно, не Наполеон, у него современнейшая армия: танки, самолеты. Но если потребуется – отойдем за Урал. Рано или поздно немцы все равно выдохнутся.

— Да, вы правы, – согласился с ним Николай Лаврентьевич, хотя все в нем уже сопротивлялось такому предположению.

Он увидел в окно, как во двор въезжает, придерживая калитку нагайкой, Караулов, ведя в поводу вторую лошадь, предназначенную для Сомова.

— Ну вот, пришло время расставаться.

Караулов распахнул дверь, с порога пробасил: