Книга Так сказала бабушка, страница 6 – Николай Владимирович Андреев

— Известен, – согласился тот. – И я, если хочешь знать, спросил это только для того, чтобы Василий Сергеевич официально подтвердил или, наоборот, официально опроверг мое предположение о том, что речь в завещании от шестнадцатого апреля идет об увеличении числа наследников за счет анонимщика…

— Или об увеличении доли одних наследников за счет других, – вставил Максим Валерьянович.

— Да, кстати! А кто-нибудь, кроме нас, ближайших родственников, еще указан в завещаниях? – Виктор повернул лицо в сторону Романова. – Есть такие?

Романов подумал и сказал: есть. Почесал пальцем кончик носа, обвел взглядом присутствующих и после небольшой паузы, во время которой, казалось, решал, имеет ли он право обнародовать эту информацию, кивнул в мою сторону:

— Вас ведь, кажется, зовут Игорь? Игорь Евгеньевич Курочкин, если не ошибаюсь?

В этот момент я почувствовал, как у меня – Игоря Евгеньевича Курочкина – покраснели уши. Словно к ним приложили раскаленные камни и удерживали до тех пор, пока кожа не запылала огнем.

— Вот так номер! – присвистнул Константин. – Игорек привез бабушку в деревню, называется.

— Анатолий оставил ему наследство? – Бабушка, как всегда, всё поняла последней, а когда поняла, решила всё разложить по полочкам. – А какое, можно узнать?

Пообещав сообщить об этом через три дня, Романов извинился за то, что не отправил мне личное приглашение, и в двух словах объяснил причины своего поступка. Первая – он знал, что я и без его приглашения приеду сюда с бабушкой, а вторая… Вторая, по его словам, кроется в самом завещании.

Оставшись вполне довольной объяснением Романова, бабушка подошла ко мне. Поцеловала в лоб и спросила, отчего я такой грустный.

Ах, бабушка, бабушка! Она опять ничего не поняла. То, что дядя Толя упомянул меня в своем завещании – это пока только условный плюс: никто, кроме Романова, не знает, что в нем, – но вот то, что братья Худобины подозревают меня в написании анонимки – минус безусловный. И всё потому, что злые они, нехорошие, мстительные. А самый нехороший и мстительный из них – Константин.

Чуть выше среднего роста, полный, горбоносый, он привык смотреть на мир, как ворона, сидя на суку, смотрит на деревенский двор, выискивая, чем бы поживиться. Он нигде не учился, нигде не работал, по крайней мере официально, однако при этом, сколько его помню, всегда был при делах и при деньгах. В нашей семье его открыто недолюбливали, но говорили о нем часто и охотно. Так, например, рассказывали, как однажды, в начале девяностых, через несколько дней после похорон попавших в автокатастрофу родителей, он нашел на улице пачку талонов на питание, пошел вместо школы в магазин, выменял два талона крупы на талон сахара, талон сахара на два талона табака, два талона табака на талон водки, один талон водки на четыре талона крупы, четыре талона крупы на два талона сахара, и в результате образовавшуюся в конце недели прибыль в виде ящика «Русской» не продал, не пропил, а подарил – безвозмездно! – взявшему его на воспитание дяде Толе. Удивительно умный мальчик. Дядя Толя, говорят, аж прослезился, увидев, с чем к нему пожаловал племянничек. Выпил стаканчик-другой из подаренного ящика и, растрогавшись еще больше, ответил подарком на подарок – отправил его вместе с сыном отдыхать за границу. Туда Костя повез икру, а оттуда привез видеомагнитофон, в отличие, к слову, от Виктора, накупившего себе в первом же аэропорту кучу импортных шмоток. Видеомагнитофон Костя продал, а деньги отдал в рост. Тем и жил полгода. Через полгода его должница – женщина, как сейчас помню, по фамилии Суслик, торговавшая одеждой на толкучке, отказалась возвращать деньги, мотивируя свое решение тем, что взятую сумму она и так вернула в виде процентов. На замечание Кости, что проценты – это проценты, а долг есть долг и смешивать эти два поняти нельзя, Суслик ответила твердым отказом. А когда ей надоело отвечать, Костю побили. Несколько парней в спортивном трико подкараулили его после уроков, затащили в подъезд, ударили пару раз чем-то по голове и пригрозили, что, если он, терпила, не перестанет докучать уважаемому человеку неуместными просьбами, его попросту убьют. Костя пообещал не докучать. Но, узнав от мальчишек во дворе, что один из взрослых парней с соседней улицы ограбил мужчину, оказавшегося скандальным журналистом, разработал план мести. Напросился в гости к однокласснице, чей брат работал в милиции, познакомился с ним, и во время ни к чему не обязывающего разговора о наделавшем много шума ограблении газетчика, выразил готовность назвать имя грабителя, если, конечно, ему помогут выбить у должника деньги. Через день преступника арестовали, через два – вышла хвалебная статья в газете, где говорилось о перестройке, коснувшейся правоохранительных рядов, через три – брат одноклассницы получил от начальства благодарность, а через четыре – Суслик вернула Косте долг… Однако Худобин не был бы Худобиным, если бы на этом остановился. Через пять дней бабушка, которой Костя со слезами на глазах назвал сумму, которую переплатил за рубашку, в гневе написала в ОБХСС письмо, где уведомила власти в том, что гражданка Суслик, торгующая на толкучке импортной одеждой, не исключено контрабандной, на глазах сотен людей бессовестно обворовывает сирот.