Книга Дефект всемогущества, страница 87 – Фёдор Шилов

Мама укоризненно качает головой. Я и сам понимаю, что хватанул клок по живому, но не останавливаясь несусь дальше:

— Надо как-то найти эти данные!

Лида советует мне обратиться к Тимуру и пропадает из телефона, будто пытаясь доказать, что её сорок лет легки и воздушны и она может упорхнуть от меня не хуже молоденькой серны. Ну и пусть порхает!

Да, надо повидаться с Тимуром. Я удручённо осознаю, Лида права: бывших друзей не существует. А ещё – не бывает абсолютного, истинного прошлого. Всё, что, кажется, забыто и прожито, перелистано и перевёрнуто, в любой момент выскакивает из-под обложки засохшим листом клёна и ложится под ноги настоящим, а то и будущим! Вот и сейчас – люди пятилетней давности, события пятилетней выдержки, от которых я уходил навсегда, возвращаются с проблемами – свежими и насущными.

Не существует бывших друзей. Зато существуют настоящие ослы! И одни из них – я!

Ну на хрена мне во всё это впрягаться?!

Всё воскресенье я листаю старые альбомы с фотографиями. Мама достала их с антресолей по моей просьбе.

Оказывается, я с Серёгой почти не фотографировался. Два или три снимка, где мы смотрим прямо в объектив и даже кладём друг другу руки на плечи, на других – случайно оба попали в кадр, на остальных и вовсе порознь.

Я вглядываюсь в волевое, очень мужественное для поэта лицо, полное чести и достоинства, с вечно вздёрнутым носом и взглядом, полным превосходства. Он всегда был самым первым, самым крутым и норовистым, никогда не оставался в тени, переманивая на себя внимание с первых секунд появления в любом обществе.

Я не такой и потому завидовал ему.

— Решил возобновить былую дружбу? – мама окликает меня, заметив, что я в задумчивости уже десяток минут таращусь на одно фото – то, где мы в обнимку. Этот снимок – один из самых лучших, и Серёга замечательно вышел – молодой и довольный жизнью.

— Это теперь невозможно, – отвечаю маме и сам не понимаю, какие чувства при этом испытываю. Откуда-то появилась горечь.

— Всё возможно, пока вы оба живы.

— Вот именно – пока живы.

Мама всплёскивает руками. Догадалась.

— Никак, Серёжа умер?

Она, конечно, его знает. Он не раз приходил сюда, пил с ней чай, когда не заставал меня дома, охотно поглощал мамины борщи и котлеты, слушая рассказы из жизни домохозяйки. К слову, рассказы эти были очень позитивными, мама не любит «грузить» людей проблемами.

— Я вчера показывал тебе дилетантский фотоотчёт с места его убийства.

— А я и забыла, что он Ивлев. Даже имя Лидии не натолкнуло на мысль… – Слово «убийство» маму не пугает. Она не клуша и не кудахчет без дела, но я вижу, как она внутренне подобралась и сосредоточилась. Правильно, к чему голосить, когда всё уже свершилось? Настоящую душевную боль переживают втихаря и в одиночку. Причитают актёры. Искренность никогда не плещет эмоциями.

Мама гладит меня по голове. Это жест утешения и волнения. Но вслух мама никогда не скажет, как напугана сейчас внезапной смертью моего сверстника, – для неё это всё равно, что напрямую пожелать смерти и мне.

— Вот сижу и думаю, – я не убираю маминой руки и не уклоняюсь, – хорошо это или плохо, что я не пойду на похороны. Лида зовёт, а я не хочу.

Лиду мама знает лишь по рассказам. Или всё же раз-другой встречались лично? Не помню.