Книга Дефект всемогущества, страница 128 – Фёдор Шилов

Шеф кивнул.

— Скоро ты будешь на свободе. Обещаю.

— Спасибо. В этой жизни есть только два человека, на которых я могу положиться, – это ты и… я сам. Один из этих двоих сейчас за решёткой.

— Зато другой свободен. Прорвёмся!

Он на прощание снова крепко обнял меня. Отведённые полчаса истекли.

Время шло. На допросы меня вызывали всего пару раз за неделю и то для того, чтобы дать покурить и рассказать короткие вести с воли.

Зину похоронили. Папа угрюм, но мысли о суициде оставил. В услугах сиделки больше не нуждается.

Молодой следователь сегодня пригласил меня в кабинет и сразу же протянул пачку. Привычка курить у меня появилась здесь.

Честно говоря, вкус курева мне противен.

Я затянулся. Володя раскурил свою сигарету. Приступать к допросу он не спешил, поэтому я решил, что это очередной «визит милосердия». Наслаждаясь тишиной и втягивая горячий горький дым, я отдыхал, не ожидая теперь уже никаких подвохов.

Вова сосредоточенно листал моё дело, клеил справки, затем достал ручку, проверил, сколько в ней осталось чернил, выровнял по всем краям стопку чистых листов писчей бумаги. Кашлянул, бумаги сбились, и он снова их подровнял.

Дверь приоткрылась. Я радостно обернулся. Шеф был позавчера, но что мешает ему навестить меня ещё раз? Разве что работа, но когда она его останавливала?

Вопреки ожиданиям Женьки я не увидел. В проёме появилась высокая грозная фигура, по всем параметрам соответствующая моему представлению о злом полицейском. Значит, лафа кончилась?

Офицер скользнул по мне взглядом без особого интереса и спросил у Вовы:

— Немцов, у тебя новости по делу Шубина есть?

Я напрягся.

— Допрашиваю, – Вова указал в мою сторону.

«Злой», оказавшийся не злым, кивнул и прикрыл дверь. А я волчьей хваткой вцепился в Немцова:

— Что это за дело Шубина? И хватит уже ровнять бумажки – не земная ось, пусть хоть вообще по полу разлетятся!

— Герман Кондратьевич… Герман… В общем, Евгения Шубина зарезали вчера вечером в парке. Я должен допросить вас в связи с этим делом, как близкого друга погибшего.

Я никогда не знал и не хотел знать, что чувствует в такие минуты человек. Казалось, что пожизненный приговор не ввёл бы меня сейчас в больший ступор. Даже если бы весь мир рухнул, я бы не услышал такого грохота, какой произвела эта фраза. Она меня оглушила.

Он хоть понимает, этот мальчишка, что говорит? Как можно зарезать Шефа? Моего лучшего друга, вернее и надёжнее которого нет и не было в моей жизни никого и никогда? Шефа! Мудрого, вечного, бессмертного! Его невозможно уничтожить, невозможно убить! Он всегда был, есть и останется со мной. Он просто не имел права умереть, оставляя меня за решёткой! Он же обещал меня выручить, а нарушать обещания не в его стиле!

В это нельзя верить! Пока не веришь, это не может быть правдой! Мне послышалось. Немцов оговорился. Это не Шубин, а Шумин или Губин зарезан в парке. А если и Шубин, то не Евгений. Мало ли однофамильцев?!

Чем больше я заставлял себя не верить, тем отчётливее во мне формировалась мысль, что это правда. Шефа больше нет!

С минуту я смотрел на Володю, тяжело и вдумчиво, и, когда он, выдержав мой взгляд, наконец моргнул, я заговорил – сухо и горько, но без надрыва, без слёз:

— Отпусти меня, Вова. Ничего не предлагаю взамен, просто отпусти. Творится какая-то чертовщина. Кто-то охотится на моих друзей! Нас убьют, всех по очереди!