Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 228 – Анатолий Салуцкий

Сначала высказал интересную мысль, которая Кедрову пришлась по душе. Чем отличается мышление бизнесмена, бюрократа и писателя? Всё просто: первый жаждет победить конкурента, второй – сохранить существующие порядки, а третий – всех обхитрить. О том, чтобы улучшить, никто не думает.

— А главное, групповщина разъедает. – Трофимыч то и дело ерошил шевелюру. – У-у, попробуй поперёк своих, супротив группового мнения сказануть – репрессии хуже, чем от режима. Власть, она что? Ну не печатают, ну замалчивают – дело обычное. А ежели на тебя свои взъелись – всё, пропал, заклюют. Одиночкам, независимым сейчас не жизнь, им только в тюрьму али в богадельню. Здесь, в Москве, ещё жить можно. А в провинции… Тамошние ребята, я кое-кого знаю, ищут в Москве покровителей, пишут и под них и про них, не понимают, что годы уходят. Времени свободного у них вроде бы вагон, а потом – глядь, поезд-то ушёл. Помнишь Мишу «честно говоря»? Я тебя с ним знакомил.

Алёна засмеялась:

— Конечно помню. Эта оговорочка – «честно говоря» – у него через слово. Что ни скажет, обязательно вкинет «честно говоря». Но, между прочим, психологи считают, что такие обмолвки – признак неискренности, а то и лжи.

— Да нет, он парень нормальный. Но без будущего. Слишком уж вцепился в одного статусного литературного воротилу, московского. Подсвечник для светоча! Сервисное обслуживание! Ни одной – я не утрирую, ни одной! – статьи без похвалы ему не пишет. Ну и застрянет в провинциальной безвестности да без денег – в том смысле, что ничего своего не изобретёт, а в столице, глядишь, новые песни придумает жизнь, теперешних литературных бонз – на обочину, придут другие главари. И что делать? Времена сейчас межеумочные, зыбкие… Я, кстати, считаю, что нынешние литературные динозавры, которых власть взращивает премиями, быстро вымрут.

— Да-а, закон кармы, он всеобщий, – глубокомысленно отозвалась Алёна. – Ни одно действие не остаётся без последствий… А Радзинский-то… ты слышал, что Радзинский заявил? Прекрасные девяностые! Так и сказал – прекрасные. Я этого клоуна больше слушать-смотреть не буду.

— В девяностые он кайфовал… А знаешь, Алёна, чем больше я погружаюсь в литературно-тусовочную жизнь, тем чаще вспоминаю знаменитое тюремно-лагерное присловье «Не верь, не бойся, не проси!» Такое ощущение, что у нас так же.

От ботика Петра Дмитрий позвонил Ульяне: свернули с трассы, скоро будем, нас четверо. Алёна разом затихла. Наверное, её тревожила предстоящая встреча, и она настраивалась на неё, обдумывая разные варианты своего появления в Батурино. Спросила Рому:

— Ты здесь часто бываешь?

Ромка, которого два часа трамбовали «высокими материями», отводя ему роль младшего и несмышлёного, ответил вяло:

— Меня мама каждое лето запрягала. Первый год приезжаю раз в месяц.

— Что значит запрягала?

— А то и значит: сделай то, принеси это, здесь убери, там отодвинь, отсюда унеси, оттуда выброси. Только на солнышке пригреешься, сразу наладит огород копать. Всегда «Но-о!» и никогда «Тпру!».

— Красиво излагает! – воскликнул Трофимыч.

Дмитрий, неплохо знавший свою дочь, по её молчанию понял, что она напряглась. Знакомство с жёсткой мачехой становилось проблемой.

Но – опять-таки – надо знать Ульяну. Когда прибыли на Алёшин бугор, стол был накрыт, Ульяна встретила гостей спокойно, без цирлихов-манирлихов, словно зналась с ними тыщу лет, и первым делом повела к задней лавочке с прислоном, чтобы показать здешнее раздолье. И после того как поохали-поахали, дивясь невиданным просторам, застольные разговоры сами собой начали крутиться вокруг батуринских красот и обстоятельств покупки этого редчайшего, неповторимого клинышка русской земли. А уж когда Ульяна узнала, что Трофимыч из писательского сословия, ему оставалось только дивиться забавным байкам, которыми потчевала гостей хозяйка, как выяснилось, в журналистские годы знавшая многих литературных знаменитостей. А Алёна так и вовсе рот раскрыла от изумления.