Книга Слепая зона, страница 35 – Сара Парецки

— Как вы можете знать это? – сердито сказала она в покрывало. – Вы прежде никогда меня не видели.

— Да, но я знаю твоих родителей на протяжении двадцати лет. Весь вечер я наблюдала за вами – за вами троими. Ты вела себя как взрослая, принимая ответственность за все происходящее, но ведь ты ребенок. Возможно, тебе это кажется естественным, но поверь мне, большинство родителей так не поступает или не должно поступать. Не так ли, Эмили?

Она ничего не сказала, но ее рыдания затихли. Я пошарила в своем кошельке и вытащила визитную карточку. Мои глаза привыкли к темноте и различали очертания мебели. Я протянула правую руку к тому, что могло быть и небольшим письменным столом, и туалетным столиком.

— Я оставляю тебе свои координаты. Если тебе понадобится дружеское ухо, позвони мне. А если станет совсем невмоготу, может быть, я смогу помочь тебе сделать для себя другой выбор. Я не знаю, каким он может быть, но мы могли бы обдумать это вместе.

Эмили повернулась лицом ко мне.

— Я не могу. Я не могу бросить мальчиков. Они нуждаются во мне.

— Ты тоже имеешь право на жизнь, Эмили, только здесь никто не помнит об этом. Подумай хорошенько… Хочешь, я принесу тебе воды?

— Спасибо, уже не надо, – пробормотала она.

Я аккуратно прикрыла дверь. В дальнем конце коридора Дердри и Фейбиан все еще ругались. Даже на таком расстоянии при закрытой двери я различала ее пронзительные вопли и его яростные выкрики. Внизу прислуга уже закончила уборку и выключила свет. Я отодвинула засов на массивной входной двери и выбралась наружу.

С обочины я посмотрела на дом. Окна спальни выходили на улицу. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, погас. Через несколько секунд освещение появилось в комнате Эмили. Она встала или к ней пришел один из родителей? Меня затошнило от собственного бессилия, и я уехала прочь.

Был уже час ночи, когда я наконец добралась домой. Снимая свою выходную блузку, я увидела, что пятно от лосося ее безнадежно испортило.

Мне снился сон: я слышала, как рыдает Эмили, я последовала за ней по изысканно украшенной лестнице. Вначале вычурные настенные плошки давали мне возможность хорошо видеть спуск. Моя левая рука скользила по выпуклым цветам на красных обоях, а ноги утопали в ворсе ковра. Когда я оказалась на лестничной площадке, свет внезапно погас, и мне пришлось продолжать путь в темноте. Обои под моей рукой превратились в камень, лестница сузилась, и ковер исчез. Плач Эмили продолжал призывать меня, но я никак не могла добраться до низа. У меня закружилась голова, я споткнулась, и лестница рухнула. Мне казалось, что я падала несколько часов, пока не приземлилась на какую-то кучу возле комнаты, в которой плакала девочка. Я поднялась на ноги и толкнула дверь.

Передо мной стояла Лотти Хершел.

— Не трогай ее, – сказала она, – ты только причинишь ей боль.

От ее гневных слов я проснулась, словно кто-то толкнул меня. Я еще долго лежала, наблюдая, как серый свет образует на потолке призрачные узоры. В одном из углов комнаты дохлый паук на клочке паутины качался в потоке воздуха, который поднимался от неплотно закрытых окон.

Через четыре месяца мне исполнится сорок. Двадцать лет назад я мечтала о славе и самопожертвовании, теперь все казалось призрачным и нереальным, как клочок серого шелка, выпущенного пауком в предсмертной судороге. Зачем я старалась поставить заплаты на «Палтиней», если все вокруг меня рассыплется через несколько недель? Кажется, в этом заключается моя суть: тратить огромную энергию на залатывание жизней или дел, которые уже никогда не смогут стать целыми. И каждый раз остаются большие дыры.