Книга Кровь и золото погон, страница 63 – Сергей Трифонов

Павловский слегка лукавил, определяя цели будущего рейда по красным тылам. Нет, все цели были указаны верно, умолчал он об одной — вывезти из Порхова Ксению Михайловну Беломорцеву. Скоро уже два месяца, как он познакомился и распрощался с этой женщиной необыкновенной красоты. Два месяца её образ днём и ночью возникал в сознании Павловского. При этом его то переполняло ранее незнакомое чувство нежности, и тогда ему казалось, как он, большой и сильный, несёт на руках её тёплое и хрупкое тело через ледяной ручей, по цветущему саду, густой нескошенной траве, а в её руках благоухает букет полевых цветов, то, одержимый похотью, представлял, как срывает с неё одежды, бросает на кровать и насилует, цинично глядя в её наполненные ужасом глаза. Эти возникавшие в его сознании образы, противоречивые и несовместимые со здравым смыслом, отражали внутренний мир Павловского, мир убийств и жалости к погибшим товарищам, жестокости, бескомпромиссности к врагам и доброты к своим солдатам, любви и преданности к матери и плотского цинизма, безразличия, равнодушия к десяткам использованных им и брошенных женщин… Если бы какой хронист сопровождал его все эти смутные годы, наверняка бы записал: «С каждым днём он становился более чёрствым, грубым, жестоким, беспощадным и лживым. Доброта и человеколюбие покидали его…»

До недавнего времени он редко, почти никогда не задумывался над вопросами добра и зла, довольствовался божьими дарами каждого дня, не строил планов. Теперь же, вновь обретя офицерский и командирский статус, располагая некоторым запасом награбленных золотых монет, камней, ювелирных изделий, мечтал о домашнем уюте, красивой жене, прислуге. Павловский решил во что бы то ни стало привезти во Псков Ксению Беломорцеву.

Он постоянно не жил на базе. От подобранной для него квартиры отказался, далековато от центра, и соседи оказались евреями. Поселился в гостинице «Россия», на углу Архангельской и Пушкинской улиц, в самом центре Пскова. Гостиница была так себе, второразрядной, но чистой и с хорошим рестораном, здесь и немцев жило поменьше. Германские офицеры полностью оккупировали «Палермо» и «Лондон» на Сергиевской.

Всякий раз приезжая в гостиницу, Павловский принимал ванну, переодевался в приличный костюм, вместе с хорошими ботинками купленный по случаю на рынке у эстонца, и, положив в карман брюк восьмизарядный «штейр» калибра 7,65 мм, выторгованный у обер-лейтенанта на базе за два дрянных золотых колечка, в облаке французского парфюма отправлялся в ресторан. В свои двадцать шесть лет он был неотразим — высок, строен, широк в плечах, аккуратно пострижен. Большой открытый лоб, тонкая полоска чёрных усов, лёгкая ирония, затаившаяся в тонких губах, холодный, безразличный взгляд, — всё выдавало в нём богатого коммерсанта, шведского туриста, либо афериста и негодяя высокой пробы. Женщины, а таковых в ту пору во Пскове оказалось с избытком, были от Павловского без ума.

В тот вечер Павловский занял свой обычный столик у окна, весь зал, парадный и запасной вход перед глазами. Музыканты усаживались перед пюпитрами, настраивали инструменты, зал постепенно заполнялся. Большая группа немецких офицеров шумно заняла центр, заказала дрянной водки местного розлива и много пива. Подходили русские офицеры, кто в форме, кто в штатском, какие-то расхристанные молодые люди в студенческих тужурках с мутным взглядом кокаиновых глаз, одинокие немолодые дамы, и молодые тоже, бросавшие по залу острые, словно бритвы, взгляды. Несколько семейных пар, видимо из местной интеллигенции, чиновничества, либо приезжие из Петрограда или Москвы и застрявшие здесь до лучших времён, сели рядом и попросту, непринуждённо разговаривали между собой. Вскоре все столики оказались занятыми.