Книга Полет в неизвестность, страница 59 – Сергей Трифонов

Процесс заживания культи идет медленно, хотя русские все делают добросовестно, насколько я могу судить. Боли бывают еще адские, но от морфинов я отказался, опасаясь привыкнуть к ним навсегда. Я хорошо помню историю с Герингом после его ранения. Лечащий врач утверждает, что установившаяся жара плохо влияет на заживление. С похолоданием все пойдет гораздо быстрее. Будем надеяться.

Кормят хорошо. Признаюсь, я плохо представлял себе русскую кухню. Конечно, лагерный госпиталь не ресторан, но питание разнообразное. Мне особенно нравятся их супы: щи, борщи, с макаронами. Но вот немецкий густой гороховый суп гораздо вкуснее. На второе подают отличные каши со сливочным маслом: гречневую, пшенную, пшеничную, перловую (эту кашу русские отчего-то не уважают и презрительно называют шрапнелью), вареный картофель, макароны с мясом (конечно, из тушенки), рыбой и очень вкусной и жирной сельдью (говорят, каспийской и дальневосточной). На третье — компот из сухофруктов, кисель или чай. Я откровенно восхищен очень вкусным русским хлебом, как черным, ржаным, так и белым, пшеничным. Их сливочное масло жирное и очень приятное на вкус, такого масла я нигде и никогда в Германии не встречал.

Одним словом, русские ко мне относятся нормально, за исключением запрета на переписку. Иногда приходит офицер НКВД (эта служба у русских схожа с нашим гестапо) и задает одни и те же вопросы: где и когда я родился, кто мои родственники, когда вступил в НСДАП, как начал работать с фюрером и т. д. Офицер ведет себя вежливо.

Здесь, в лагерном госпитале, я повстречал многих знакомых генералов и офицеров, кое-что узнал от них о судьбе многих других. Представляешь, моя дорогая, погиб штандартенфюрер Бетц, мой заместитель. Помнишь его? Какой был хороший человек! Умница, трудяга, весельчак.

Милая Мари! Как я же скучаю по тебе, по нашим девочкам! Напиши мне о себе, о них, о маме. Мне думается, тех денег в долларах и фунтах, которые хранятся в хорошо тебе известном месте, должно вам хватить на довольно продолжительное время. Если все же возникнут трудности, продай наш дом и переезжайте в наше австрийское гнездышко. Полагаю, там вам будет спокойнее.

Обнимаю тебя и целую.

Твой Ганс».

Баур заклеил почтовый конверт и передал его тут же вошедшему Мишу, будто ждавшему за дверью, когда шеф закончит письмо.

— Миш, попытайтесь его отправить сегодня от своего имени. Как прошла ночь? Вас больше не допрашивали?

— Слава богу, господин группенфюрер, пока не трогали. В госпитале появились новые люди. Утром доставили из какого-то лагеря генерал-майора Левервольде, помните, в люфтваффе он командовал парашютно-десантной дивизией? Говорят, был тяжело ранен под Потсдамом в ногу. Его чуть подлечили и отправили в лагерь, а там началась гангрена. Похоже, будет ампутация.

— Да, я хорошо знал генерала. Жаль его. Смелый, отчаянный человек. Гиммлер в свое время приглашал его перейти в ваффен-СС на должность руководителя разведывательно-диверсионными операциями, одного Скорцени уже не хватало. Но рейхсмаршал Геринг поднял настоящую бурю, и Левервольде остался в люфтваффе. Это его парни захватили в сороковом году аэродромы Голландии. Но это, Миш, между нами. Русские ничего не должны знать о генерале.

— Обижаете, господин группенфюрер. Уверяю вас, Миш — могила. Да, поступил еще один человек, выдающий себя за подполковника инженерных войск. Он тоже тяжело ранен. Но, господин группенфюрер, я его сразу узнал. Это штандартенфюрер СС Гротек, связной рейхсфюрера СС. Он часто приезжал в фюрербункер, заходил ко мне в радиорубку и передавал шифровки. Последний раз, если не ошибаюсь, восьмого апреля. Всегда угощал меня отличными американскими сигаретами и швейцарским шоколадом.